Partenaires

Sorbonne Paris IV CNRS


Rechercher

Sur ce site

Sur le Web du CNRS


Accueil du site

Résumés

BAUDIN Rodolphe
The Letters of Ernest and Doravra or The Death of the Classical Hero

RES 74/4

Fedor Èmin’s The Letters of Ernest and Doravra (1766) was very early identified as an imitation of Rousseau’s La Nouvelle Héloïse. Still, however similar the two texts seem to be, one can find differences in the plot or characters of the two novels. As for the characters, the main differences arise in Èmin’s remodeled version of Saint-Preux : Ernest. Far from resulting from Èmin’s deliberate intention to russify Rousseau’s main character, the differences between the French and the Russian versions of this character are due to the resistance the intrasystemic norm of the 1760 Russian novel opposes the intersystemic influence of the French literary system to which belongs La Nouvelle Héloïse.
Indeed, in 1766, the Russian literary system’s norm is still defined by the canons of the heroic and galant aesthetics, whereas the French literary system’s norm is that of rising Sentimentalism. Therefore, the main changes between Saint-Preux and Ernest result from a conflict between the heroic and the sentimental characters. As the novel goes by, Ernest, who, unlike Saint-Preux, has very much to do at the begining with the hero of French baroque fiction, progressively turns into the sentimental Saint-Preux. Hence, the novel shows how the archaïc hero of galant fiction is slowly driven out from the fiction, despite his desperate attempts to resist the influence of the sentimentalist one. Due to the rise of the first person narrative and to the multifocal organization of the epistolary novel, which allow to show the hero’s negative sides, and relativises the meaning of his actions to subdue it to the way the others tell about it, this defeat of the heroic heroe is also the victory of the new hero to be emphasized by sentimental fiction from Karamzin to Radiščev : the narrator.

BAUDIN Rodolphe
Письма Ернеста и Дораврыили Смерть классического героя

RES 74/4

Лишь только в ХХ веке перестали считать Письма Ернеста и Доравры рабским подразханием Новой Элоизы, и признали существенные различия между текстом Эмина и оригиналом Руссо. Перемены, внесенные в текст Руссо Эминым, касаются прежде всего персонажей. На мой взгляд, эти перемены являются не результатом сознательного желания Эмина руссифицировать персонажей текста Руссо, а системного конфликта между французской литературной нормой - эстетикой раннего сентиментализма - и русской - нормой иро-галантного романа, взаимствованного у французских « бароцхныкх » прозаиков ХVII века.
Если сравнить Эрнеста с его французской моделью, то бросается в глаза всë, чем обязан русский вариант персонажа типу геройского героя барочного повествования. Эрнесту Эмин действительно придал геройскую биографию, составленную из всех известнейщих топосов иро-галантной прозы. Внесение этой топики в текст, имитированный с Руссо, является первой попыткой русской арлхаицхной литературной системы к сопротивлению к влиянию наступающего сентиментализма.
Увы, напор нового и чужого течения на русскую литературную норму оказывается сильнее. Следует, что текст Писем можно считать мизансценой длинной и постепенной гибели архаичного геройского героя под ударами эстетики рождающегося сентиментализма. Эта новая эстетика развивает новые повествовательные формы, в том числе повествование в первом литсе, и полифонизм эпистолиарного жанра, которы, способствуя преумножению точек зрения, релятивизирует самооценку персонажа. Поскольку отныне самое важное уже не сам поступок, а то, как его потом осмысляют, следует, что главная фигура в повествовательной прозе уже не та, кто действует, то есть персонаж, а та, кто рассказывает об этом действии, то есть рассказчик, который становится, от Писем Карамзина до Путешествия Радищева, настоящим героем сентиментального повествования.


BEREZOVENKO Antonina
Underworld Slang in Ukraine : Paradoxes and Regularity in Linguistic Reality

RES 74/2-3

This article examines the development of underworld slang as an integral subsystem within the languages of contemporary Ukraine. Since linguistic phenomena are considered within a broad political, social and cultural context, data of a different nature were used : especially the colloquialisms particular to the urban milieu and the mass-media on the one hand and the language used by criminals to communicate in prison on the other. The field research focused on the following questions : What changes have transpired in slang since independence ? What if anything will these changes tell us about contemporary Ukraine ? The prisoners’ attitude towards the usage of slang was also examined.


BERNARD Antonia
Boris Pahor or the Originality of Slovenian Literature in Trieste

RES 74/2-3

Like the cities of Italy, Central Europe and Balkans, the inhabitants of Trieste have in the past and still enjoy today a cosmopolitan culture. An important centre of Slovenian cultural and political life developed in Trieste during the 19th century. After 1918, when the city became Italian, the Slovenian minority suffered under the regime of Mussolini.
One of the greatest exponents of Slovenian literature in Trieste is Boris Pahor (born in 1913). The article deals with his work, which is classical in style and largely based on personal experience. Two events which marked the life of the writer are reflected in all his work : the fire set by young Italian Fascists who burnt down the Slovenian cultural centre in Trieste in 1920 and the author’s life in Nazi death camp during the Second World War where Pahor had been sent as a member of the resistance. In spite of this tragic background, Pahor’s vision of life remains an optimistic one, reflected in his writings.


BERNARD Antonia
Журнал Le Monde slave (Славянский мир)

RES 74/2-3

Славянский мир — это первый журнал во Франции, занимающийся только славянскими народами, их культурой, историей и их политическими стремлениями. Вокруг этого учреждения собрались известные ученные, между ними историк Эрнест Дени и славист Лоуи Леже. Они задумали очень амбициозный проект и объяснили его подробно в Программе, в первом номере. Цель журнала — знакомить французскую широкуиу публику со всеми аспектами славянского мира, который в начале часто кажется как что-то целое. Несмотря на многочисленные трудности, Славянский мир сыграл важную роль в познании разнообразия славянских народов, их прошлого и настоящего.


BOŠKOVIĆ Sanja
Elements of Slavic Folklore in Serbian Contemporary Literature : Milorad Pavic’s Novel The Khazar Dictionary

RES 74/2-3

Pavić’s poetic form comprises elements of mythical perception, especially with regard to spatial logic and the use of subconscious energy. The mythification of the poetic image is, moreover, obtained by introducing elements from Slavic mythology and folklore.
In his novel The Khazar Dictionary, we note the interaction between the author’s poetic imagination and elements of Slavic mythology. His taste for ambivalence and the incertitude of the subconscious and of dreams is consistent with the nature of pagan divinities. This link is evident, notably with regard to the incorporation of figures from popular Slavic traditions into the realm of dreams. For the fantastic element of Pavic’s novel derives from human fears when faced with the unexplained phenomena which the mind translates into demons and which lie buried in the subconscious as a natural heritage of human experience (archetypes). This heritage, full of the ambiguity and incertitude present in dreams, is evoked by the author who creates his own vision of a world of magical realism. Thanks to the demons, ghouls, witches, chthonian animals, all of which constitute, according to Slavic mythology, the true reality he gives a new interpretation of this subconscious energy. The mythification of the poetic image in Pavic’s novel may be interpreted as a return to the primary and essential sources of the perception of the world, which survives in folklore and popular tradition.

BOŠKOVIĆ Sanja
Elementi slavenskog folklora u savremenoj jugoslavenskoj književnosti : Milorad Pavič, Hazarski rečnik

RES 74/2-3

Poetski postupak ostvaren u romanu Milorada Pavića Hazarski rećnik omogućava jedno potpuno novo sagledanje staroslavenskih verovanja. Primenjujući svojevrstan oblik mitskog mišljenja izražen u južnoslovenskom folkloru i mitologiji, Pavić uspeva da ostvari svoj originalan poetski stil, svoj magicni realizam. Likovi njegovog romana su istovremeno i glavni likovi slavenske mitologije koji, u obliku duhovnog nasledja, nastavljaju da žive u podsvesti kolektivnog bića. Jedna od osnovnih ideya Pavićevog romana je nesagledivost života, nemogućnost da se njegova šarolikost obuhvati razumom ; život je san, ili naša slika sna koji nije nista drugo nego nesvesna aktivnost duha : čovek je njegova prva žrtva. U tom smislu, poetska mitifikacija sveta u Pavićevom romanu bliska je staroslavenskom vidjenju koje u postojanju ne vidi ništa drugo do nesagledivu energiju nesvesnog koje se ljudima obznanjuje putem demonskih bića, veštica ili htoničnih životinja. Podudarnost poetskog stila sa ambivalentnom prirodom južnoslovenske mitologije čini da viziju sveta ostvarenu u Hazarskom rečniku doživljavamo kao svojevrsno vraćanje prvobitnim spoznajnim oblicima izraženim i očuvanim u bogatoj folklornoj tradiciji.


BREUILLARD Jean
Nikolaj Karamzin’s Linguistic Thought

RES 74/4

It is a commonplace to say that French prose influenced the stylistic reform which led to the new “Russian style” [novy slog] defined and critized by Admiral A. S. Shishkov as early as 1803. In comparison the strictly theoretical sources of the Karamzinian reform have been largely ignored, except in V. V. Vinogradov and V. D. Levin’s works-still relevant today-and particularly in B. A. Uspenski’s work, published in 1985, Fragments of Literary Russian History in the 18th and Early 19th Centuries : Karamzin’s Linguistic Programme and Its Historical Roots, which studies the link between Karamzinism and French preciosity (Vaugelas in particular). This paper intends to show that Karamzin was influenced by linguists and philosophers much closer to his own time. Studying Karamzin within the framework of the linguistic thinking of his time, it shows that sensualism, the underlying philosophy behind sentimentalist aesthetics, also represents the theoretical basis of sentimental writing.


BRULLÉ Pierre
Kupka and the Relationship Between Pictorial Creation and the Music Model

RES 74/1

The aesthetic reflections of Kupka, that great Czech painter and pioneer of non-figurative art, lead us to study the relationship he created between music and pictorial creation. Pitting the arts unfolding in time against painting, of which one declared objective is the “graphic freezing of moving forms”, Kupka distrusted any analogy between two essentially different arts. Nevertheless, as he was interested in synesthesias, he carefully examined the complexities of acoustic and visual impressions. In this demanding, and essentially metaphoric reflection, music eventually serves as an artistic model, in as much as it has the qualities of abstract construction of Bach’s Fugue, the ideal abstract form for Kupka.

BRULLÉ Pierre
Kupka a vztah mezi malírskou tvorbou a hudebním modelem

RES 74/1

Jak dílo, tak estetické úvahy velkého ceského malíre, prukopníka nefigurativního umení, prímo vybízejí k dukladnejsí analyze jeho koncepce vztahu mezi malírskym a hudebním dílem. Pri srovnávání druhu umení, které se odehrávají v case, a malírství, k jehoz cílum patrí “lokalizace grafickych hybnych sil”, se Kupka vyjadruje s neduverou k moznym analogiím mezi temito, ve své podstate naprosto odlisnymi zpusoby umeleckého vyrazu. V Kupkove nárocné, svou povahou predevsím metaforické reflexi, hudba nakonec zaujme místo umeleckého modelu pouze za predpokladu, ze vykáze vlastnosti abstraktní konstrukce. Takovym príkladem byla pro Kupku Bachova fuga.


BUHKS Nora
Езда в Остров смерти Николая Карамзина

RES 74/4

На заре рождения русской повествовательной прозы Н. Карамзин написал повесть, которая по сегодняшний день остается неразгаданным шедевром. _ Содержание ее составляет описание путешествия на одиноки остров, где рассказчик узнает « страшную тайну », в которую так и не посвящает читателя. Повесть воплощает тему инцеста и одновременно реализует запрет с ним свыазанный. Тайна конструирует художественное пространство текста, которое разворачивается не линеарно, а вглубь, постепенно ссужаясь и темнея, пока не превращается в пространство погребения, смерти, потустороннего мира. Этот прием утаения смысла путем иконического и графического вписывания восходит как к практике сказочного повествования, так и к анаграмматической технике сакральных текстов. Сокрытие тайны текста в самом тексте проецирует смысл в предполагаемые фабульные конфигурации.
Первый вариант - лиубовь между братом и сестрои - воплосщает идею расщепленной андрогинности, нарушенного единства, восходящую к библейскому тексту и к платоновскому Пиру. В повести реализуется распадение исходного образа на мужской, олицетворяющий голос, звук, и зхенский - тело, изображение. Герою-мужчине отдана адамическая функцииа называния, он произносит имя возлиубленной, сочиняет песню о лиубви. Образ, созданный искусством, занимает в повести место лиубимой женщины. Литературный текст и текст искусства вообще, вытесняют у Карамзина зхивую модель, рекреируют объект любви и обнаруживают инцестуальные отношения со своим создателем. Любовная история, трансформируемая в песню, противопоставлена в повести тайне реального союза брата и сестры.
Второй вариант сюжетного решения - любовь между мачехой и пасынком - активизует автобиографическое прочтение повести. Построенная как исповедь, она недвусмысленно ориентирует читателя на известный к тому времени по частично опубликованным Письмам образ путешественника. В Острове Борнгольм узнается канонический маршрут возвращения, воскходящий к Одиссее Гомера, последним этапом которого является посещение царства мертвых. Посещение это связано с добыванием особого знания, нерасказуемого, но определяющего дальнейщую судьбу героя. Скрытая от читателя тайна становится содержанием исповеди. В контексте идеи возвращения на родину тема инцеста понимается символически как возвращение в лоно матери. Повесть Карамзина выдвигает две модели поведения - изгнание, соотносимое с образом юноши-поэта, и путешествие, соотносимое с автором-рассказчиком. Карамзин показывает как изгнание оказывается неразрывно связано с инцестом, не только как традиционное наказание за него, но и как ситуация его провоцирующая. Путешествие, которое предполагает эволюцию личности, исключает инцест. Остров Борнгольм, написанный Карамзиным по возвращению на родину, может прочитываться как символическое объяснение выбора его собственноий поведенческой стратегии.
Статья демонстрирует как подстановочность сюжетных вариантов допускает многосмысловое прочтение повести, а моделирующая функция тайны превращает ее в эстетически совершенный текст, в художественную вещь в себе, в тотем и табу одновременно.


BYDŽOVSKÁ Lenka
Lautréamont in the Eyes of Jindřich Štýrský

RES 74/1

The painter Jindřich Štýrský, both a lover and connoisseur of literature, began the arduous task of illustrating Lautréamont in the late twenties, when he created “illustrations” for the first Czech edition of extracts from Les Chants de Maldoror [The Songs of Maldoror]. His illustrations thus came well before the well-known era of the Surrealists’ illustrations of Lautréamont’s work and he continued to illustrate Lautréamont up until his very last painting. His first illustrations are characterised by an artificial style : they are partly abstract compositions, and their relationship with the text is not concrete but based on thematic analogies, whose treatment was inspired by microphotographs or drawings from scientific publications of the time. In his later works, he drew his inspiration from actual impulses found in Maldoror but also in his own subconscious, as his dream transcriptions show : in his collage The Dream, he even refers programmatically to Lautréamont, quoting the famous metaphor in the sixth canto : “Beautiful like... the chance encounter of a sewing machine and an umbrella on an operating table.” His last unfinished painting, an addition to his imaginary portrait of Lautréamont, was entitled Maldoror (1941).

BYDŽOVSKÁ Lenka
Lautréamont Jindřicha Štýrského

RES 74/1

Malíř Jindřich Štýrský, velký milovník a znalec literatury, se ve svém výtvarném díle Lautréamontem zabýval od konce dvacátých let, kdy « ilustroval » první české vydání výňatků ze Zpěvu Maldororových (jimiž jednoznačně předešel slavnou dobu surrealistických ilustrací Lautréamonta), až po poslední obraz, který vytvořil. První z těchto prací vznikly ve znamení artificielismu : byly to poloabstraktní kompozice, jejichž vztah к textu nebyl popisně ilustrativní, ale analogický. Jejich výtvarný výraz se ostatně inspiroval mikrofotografii nebo vědeckou kresbou z dobových publikací. Ve svých pozdějších dílech se Štýrský inspiroval konkrétními podněty čerpanými ze Zpěvu Maldororových, ale čerpal též z hlubin podvědomí, jak to dokládají jeho snové přepisy. V koláži Sen se na Lautréamonta odvolává dokonce programově. Konkrétně ke slavné metafoře šestého Zpěvu Maldororova : « Krásný jako . . . náhodné setkání šicího stroje a deštníku na pitevním stole. » Je to dílo komplementární ke Štýrského imaginárnímu portrétu Lautréamonta : jeho poslední a nedokončený obraz ponese název Maldoror (1941).


DELAPERRIÈRE Maria
Ways of History in the Contemporary Polish Literature

RES 74/2-3

Laying down as a theorical narratologic principle that history has never taken the shape of an actual experience, but was untill today a mere narrative representation, the author aims at following the evolution of the relation between literary shapes and historical past in the Polish literature after the Second World War. From 1945 onwards history does not appear any more as a kind of strategical staging ; instead it becomes an attempt to live an immediate experience regardless of any intellectual reconstruction. Otherwise, instrumentalisation and ideological recovery of the past lead the Polish writers to a real denial of history thanks to (self) parodical literary forms. Finally the multiplication of autobiographical works means a new attack against the traditional historical novel. Thus, thanks to this triple strategy which leads to a dismantling of history consistent with the now prevailing bursting of narrative forms, Polish literature brings its own answer to the history crisis which is to be seen nowadays in the western literature.


FABELOVÁ Karolína
“The Fusion of the Arts” and the “Search for Modernity” : the introduction in Bohemia of a chapter of French art criticism : Camille Mauclair and His Relationship with F. X. Šalda and William Ritter

RES 74/1

The names of two French-speaking art critics appear on the artistic scene of the Czech countries at the turn of the century : the first is William Ritter (1867-1955), the Swiss critic who commented on Czech art in French periodicals, and the second one is the Frenchman Camille Mauclair (1872-1945), who wrote articles on French art for two Czech periodicals, and in particular for Volné směry, the mouthpiece of the artistic society Mánes. The critic F. X. Salda seems to deserve the credit for introducting of the works of Mauclair in Prague, in particular his plan for a unified aesthetics and art criticism suggested in his collection of articles Les Idées vivantes [Living Ideas], and notably in the last chapter “L’identité et la fusion des arts” [“The Identity and fusion of the Arts”], and in his novel La Ville lumière [The City of Light] (both published in 1904). However, William Ritter was certainly the one who unwittingly acted as a go-between between Volné směry and Mauclair, strengthening the relationship that already existed between Rodin and Élémir Bourges. A study of this relationship shows how the complicity existing between the two critics gave way to a certain competitiveness. At the same time they shared a loathing for the form of modern art starting to be influential in Prague, as expressed by Ritter in 1906 in Études d’art étranger [Studies in Foreign Art] (1906) and by Mauclair in Les Trois crises de l’art actuel [The Three Crises in Contemporary Art].

FABELOVÁ Karolína
“Identita a splývání uměleckých druhů” a “hledání modernity” Francouzská kritika a Ceské umelecké prostredí : Camille Mauclair ve vztahu k F. X. Saldovi a Williamu Ritterovi

RES 74/1

Na české umělecké scéně konce století se začala objevovat jména dvou francouzsky písících kritiků : Svýcara Williama Rittera (1867-1955), jenž komentoval české umění na stránkách francouzských časopisů, a Francouze Camilla Mauclaira (1872-1945), který zasílal své články o francouzském umění do českých časopisů, zejména do Volných směrů (tiskového orgánu S.V.U. Mánes). Zásluhou českého kritika F. X. Šaldy byly práce Camilla Mauclaira s úspěchem uvedeny do pražského uměleckého prostředí. Šlo zde predevsím o jeho unitární pojetí estetiky a umelecké kritiky, které vyjádril ve sborníku Les idées vivantes (Zivé myslenky, 1904), hlavne pak v posledním clánku tohoto sborníku, L’Identité et la fusion des arts (Identita a splyvání umeleckych druhu), a o Mauclairuv román La Ville lumière (Mesto svetla) ze stejného roku. Bezpochyby to vsak byl William Ritter, ktery nechtene slouzil za prostredníka mezi Volnymi smery a Mauclairem tím, ze prispel ke zintenzívnení jiz dríve navázaného kontaktu mezi Rodinem a Élémirem Bourgesem. Rozbor vsech techto vztahu dokládá, jak se puvodní souzvuk obou kritiku postupne menil ve vztah konkurencní — a to pres shodnou nelibost vuci modernímu umení a zpusobu, jakym se v Praze zacalo prosazovat. Ritter své vyhrady vyjádril roku 1906 v Études d’art étranger (Studie o zahranicním umení) a Mauclair v Les Trois Crises de l’art actuel (Tri krize soucasného umení).


FIEGUTH Rolf
From Rococo to Sentimentalism : The First Three "Lyrical Cycles" by Franciszek Dionizy Knjaźnin (1749/1750-1807)

RES 74/4

Franciszek Dionizy Knjaźnin, a virtuoso of versification and verbal paradox, a remarkable translator and adapter of ancient poetry, deserves attention as a master in the arrangement of his poetry books. The study analyses his transition from Rococo to Sentimentalism by comparing the composition of his enormous poetry book Erotica (1779), a “lyrical cycle” much in the Petrarquist tradition, to the ordering of texts in his poetry collection Amusements and Little Loves and in his “lyrical cycle” Orpheus’ Laments on Eurydice (both in the volume Poems 1783). The author found that both of these sentimentalist poem sequences are more or less derived from rococo Erotica. Amusements are given their Sentimentalist turn less by textual modifications than by some important reductions in the overall arrangement of poems. We see a drastic reduction of the collection’s size (from 371 poems in 10 books in Erotica to 74 poems in 3 books in Amusements) ; a reduction of intertextuality and metapoetical autoreferentiality (Sentimentalism prefers not to expose its artistic procedures) ; and a reduction of the variety of lyrical genres in favour of a clear domination of the idyll. Furthermore, Amusements do no longer constitute a “lyrical cycle”, since the highly complex web of quasi-narrative threads in Erotica has disappeared. Nevertheless, the three books of Amusements show a movement in tonality from slight euphoria to moderate scepticism in eroticis, but also to serious patriotic didacticism whose connection with sentimentalism will live a long period in Polish literature. Noteworthy in the last part of Amusements are the “motivic hints” (death motifs) to the directly following Orpheus’ Laments. These consist of 24 poems (“laments”) and form a fully developed “lyrical cycle”. They are Sentimentalist in their “simple” quasi-narrative outline, in their pastoral modesty restraining the sublime of the Orpheus-Eurydice theme, and above all in a most remarkable lyrical “tonelessness” and “colourlessness” in expressing the moods of mourning, despair and depression.


FRAANJE Maarten
Sensibility In The Frosty North Russian Enlightenment and Sentimentalism

RES 74/4

The authors of Russian Sentimentalism associated sensibility with the specifics of Russian national character, national history and the organisation of Russian society. First of all, they felt impelled to disprove contemporary stereotypes of Russian man as deprived of feeling. Secondly, they considered themselves agents of Peter the Great’s reforms and saw the spread of sensibility as part of the Enlightenment of Russia. Furthermore, they asserted that sensibility, and not noble birth, should be the basis for social recognition : the authors of Russian Sentimentalism understood Peter’s meritocratic ideals in the spirit of a sentimental utopianism. Moreover, they linked the spread of sensibility in Russia with the idea that Russian culture was still in its primary stage : Russian literature appeared as the result of the Enlightenment of feeling. Therefore, Sentimental authors thought of themselves as Russia’s first true poets.

FRAANJE Marteen
Чувствительность в холодном севере : русское просвещение и сентиментализм

RES 74/4

Русский сентиментализм имеет свои специфицхеские национальные особенности. Понятие « чувствительность » связывалось авторами русского сентиментализма с спецификоий национального характера, национальной истории, и общественного устройства. Можно выделить несколько аспектов. Во-первых, авторам русского сентиментализма приходилось опровергать современные стереотипные представления о русском человеке, как тупой и лишен чувствительности. Во-вторых, авторы русского сентиментализма осознавали себя служителями петровских реформ и рассматривали насаждение чувствительности в России как часть русского просвещения. К тому же, чувствительность считалась признаком нового человека, показателем его душевного развития. В этом качестве она могла служить основанием для притязаний на социальное отличие, независимое от сословной принадлежности человека. Меритократический идеал петровской Табели о рангах перетолковывался в духе сентиментального утопизма. Также понятие « чувствительность » связывалось с сознанием, что русская появилась в России литература, и ее начало положили чувствительные писатели.


GALMICHE Xavier
Vision of Animals in The Snake on the Snow [Had na Sněhu] by Bohuslav Reynek

RES 74/1

Both a poet and an engraver, Bohuslav Reynek (1892-1971) was one the of Czech creators who moved from a pictorial medium to poetry. His first period is characterised by a vitality which is close to Expressionism, and is associated with the short history of the “Czech Expressionist book”. The similarities between literature and visual arts are indeed obvious in the series of the Sesity poesie [Books of Poetry], illustrated with linocuts—in particular those by Josef Capek—and edited by Reynek in the early twenties. An analysis of one of his collections of poems, Had na snehu [The Snake on the Snow], makes it possible to discern thematic convergences and stylistic connections between visual and literary expressions, based on a certain difficulty in identifying the pictures, which are quite abstract in style. Reynek’s interest in animals—which represent both pure contingency and pure transcendence—,an interest he shared with many representatives of the expressionist movement, can probably be explained by the particular place animals hold in this ambiguous status of representation. It is emblematic of what one of the texts from Had na snehu calls “the existence hidden in the folds and gathers of a secret being.”

GALMICHE Xavier
Had na sněhu (1924) — bestiář Bohuslava Reynka

RES 74/1

Básník a grafik Bohuslav Reynek (1892-1971) patří к početným českým tvůrcům, kteří volně přecházeli od výtvarného projevu к projevu básnickému. V počátečním období se jeho práce vyznačují jistou drsností blízkou expresionismu, přičemž jsou spjaty s krátkými dějinami « české expresionistické knihy ». Styčné body mezi literaturou a výtvarným uměním jsou zřejmé v Sešitech poesie, knižnici, kterou Reynek vydával na počátku 20.1et a jež byla doprovázena linorytovými illustracemi (především od Josefa Čapka). Analýza Hada na sněhu (1924), jedné z Reynkových sbírek, umožňuje postihnout jak tématické shody, tak i stylové ústupky ve vztahu mezi literárním a výtvarným výrazem, které spočívaji v identifikačních potížích zobrazení, jež směžuje к abstrakci. Reynkův zájem o zvířata, jejichž volba byla jak naprosto nahodilá, tak čistě transcendentálni, zájem, jenž ostatně sdílel s četnými představiteli expresionismu, lze vysvětlit zvláštním místem, které zvířata zaujímají v tomto dvojznačném vymezení zobarzení. Tato zobrazení jsou emblematická ve smyslu skrytého bytí v záhybech a rýhách tajemné bytosti, jak se Reynek vyjádřil v jednom z textů sbírky Had na sněhu.


GAUTIER Brigitte
“Acquainted with the Night” : The Struggle of Czech and Polish Writers with Totalitarianism

RES 74/2-3

Though the literary representation of totalitarianism has become a current theme of analysis, critics have somehow neglected to study the forms of opposition to it. Still, Mikhail Bakhtin’s concepts, because of his original thinking and his political disgrace, allow us to understand the essential mechanisms at work behind an intellectual refusal of totalitarian rule. The polyphony concept, that is the existence of many voices, representing diverse points of view in a narrative, might have the power to challenge the monologues of dictatorship. The laughter principle tends to introduce relativity into all forms of hierarchy. Third, the “chronotope” theme, namely the linking of one specific time and one specific place in a narrative, helps to escape the seemingly helpless confinement, deriving from the ’here and now’ perspective.
We chose to apply the Bakhtinian concepts to the writings of some contemporary Czech and Polish authors, who demonstrated their particular resistance to the regime, such as Jan Patocka, Vaclav Havel, Josef Skvorecky, Zbigniew Herbert, Tadeusz Konwicki, Pawel Jasienica. Their primarily moral revolt became a literary project. It then appeared that the Bakhtinian concepts are useful in describing literary mechanisms, and asserting the existence of a reflexive conscience, the most resilient obstacle to totalitarianism, in real life as well as in literature.


GUIRAUD-WEBER Marguerite
Les traits subjectaux et le problème du sujet en russe

RES 74/2-3

Depuis toujours, les grammairiens russes utilisent dans l’analyse syntaxique deux termes : podležašcee qui correspond au sujet grammatical et sub"ekt (du latin subjectum), concept traduit le plus souvent par « sujet logique » ou « sujet sémantique ». La nécessité de distinguer les deux concepts est directement liée à la morphosyntaxe du russe qui admet plusieurs formes casuelles dans l’expression du prime actant. En effet, le russe abonde en phrases dites « impersonnelles » d’où le sujet, défini en termes discrets (comme un syntagme nominal au nominatif avec lequel s’accorde le prédicat), est par définition exclu. L’analyse de ces phrases montre que les cas obliques exprimant le prime actant partagent avec le nominatif un certain nombre de traits tels que : le caractère obligatoire, le contrôle du réfléchi, le contrôle du gérondif, l’antéposition par rapport au prédicat, etc. Si on admet que le nominatif représente le mieux le sujet prototypique, on pourra accorder à chacun de ces cas obliques le statut de « plus ou moins sujet », suivant le nombre de traits subjectaux qu’il possède. Une telle présentation suppose une vision scalaire du sujet, possible uniquement dans le cadre d’une approche cognitive. En l’adoptant, nous pourrons justifier l’intuition linguistique qui sous-tend la dichotomie podležašcee / subekt" présente dans de nombreuses descriptions du russe. On pourra également mettre en lumière les mécanismes cognitifs sur lesquels se fonde la syntaxe russe et, de cette manière, tenter de rendre compte de ses prétendues contradictions.


KABAKOVA Galina
Etiologic Texts in Eastern Slavic Tradition

RES 74/2-3

The introduction is an attempt to offer a typology of the Eastern Slavic corpus of etiologic texts. The specificity of this corpus is double. Firstly, some themes developped in it are not represented in other etiologic traditions. Secondly, certain themes are here more richly presented and in a wider range of variants, as for instance the female theme. Depending on what genre (fairy tale, animal tale, legend inspired by the “Folk Bible”) the texts are related to, it is possible to distinguish different areas of diffusion.

KABAKOVA Galina,
Этиологические тексты в восточнославианской фольклорной традиции

RES 74/2-3

В этой статье автор прежде всего ставит перед собой задачу предложить типологию восточнославянского корпуса этиологических текстов. Специфика данного корпуса текстов двоякого рода. С одной стороны, в нем разрабатываются некоторые темы и сюжеты, не представленные в других этнических традициях. А с другой, отдельные темы представлены здесь богаче и в большем количестве вариантов, как, например, женская тематика. В зависимости от того, к какому жанру (волшебная сказка, сказка о животных или легенда, связанная с « народной Библией ») тяготеют отдельные этиологические тексты, представляется возможным очертить разные ареалы их распространения.


KAFANOVA Olga
Н. М. Карамзин переводчики и интерпретатор Contes moraux Ж. Ф. Мармонтеля и С. Ф. Жанлис

RES 74/4

В статье исследуется влияние французской « нравоучительной сказки » (« conte moral ») на становление Н. М. Карамзина - переводцхика и прозаика.
Хорошей лабораторией выработки сентименталистской стилистики длиа Карамзина стали его ранние переводы из цикла С. Ф. Зханлис (S. F. de Genlis) les Veillées du château. В еще больщей мере на развитие поэтики сентименталистской повести оказали воздействие переводы Карамзина из сборника Ж. Ф. Мармонтеля (J. F. Marmontel) Nouveaux contes moraux. Русский вариант Мармонтелевыкх повестей предлагал типологию любовных коллизий и новый язык любви. « Школа » Мармонтеля проявилась для Карамзина также в разработке жанрово-стилистических особенностей повести, отразилась в создании образа чувствительного рассказчика-повествователя и типологии чувствительного героя.
Анализ переводов из Мармонтеля и Жанлис позволяает проследить процесс формирования « псикхологизированного » языка карамзинской прозы и вместе с тем определить инновационные элементы, внесенные Карамзиным и ставшие приметой русского сентиментализма.


KAHN Andrew
Histoire et fonction de la tranquillité (spokoïstvie) dans la pensée et la poésie russes du XVIIIe siècle, de Kantemir au sentimentalisme

RES 74/4

L’article se fonde sur une étude de la production poétique et d’un corpus de textes philosophiques peu connus de la période qui va de Kantemir au sentimentalisme, et il en tire une série de conclusions sur l’importance de la tranquillité (pokoï / spokoïstvie) à cette époque. Dans la tradition russe de la sensibilité et du sentimentalisme, la tranquillité s’impose, au plan philosophique aussi bien que littéraire, comme un élément fondamental du concept de bonheur. L’article examine l’évolution de la notion de tranquillité pendant la période en question, et montre dans quelle mesure son importance croissante s’explique par la place qu’elle occupe dans les théories philosophiques, psychologiques et médicales de la sensibilité qui sont, notamment dans le cas de la poésie, au cœur de l’idée d’identité littéraire.

KAHN Andrew
"Блаженство не в лучах порфира" : The History and Function of Tranquillity (spokoystvie) in Eighteenth-Century Russian
Thought and Poetry From Kantemir to Sentimentalism

RES 74/4

Based on a survey of the period’s poetic repertory and a corpus of little examined philosophical texts, the article draws several interrelated conclusions about the importance of tranquillity (pokoi / spokoistvie) from Kantemir to Sentimentalism. Within the Russian philosophical and literary tradition of sensibility and sentimentalism, tranquillity emerges as a fundamental component of the concept of happiness. The article examines the evolving use of the term over the period, and shows how its increasing importance derives from its place in philosophical, psychological and medical theories of sensibility that are central to literary identity, especially in poetry.

KAHN Andrew
“Блаженство не в лучах порфира” : историиа и функтсииа пониатииа « спокойствия » в русской мысли и поэзии XVIII века от Kaнтемира до сентиментализм

RES 74/4

В данной статье затрагивается понятие « спокойствия » в истории русского Просвещения. Анализ основывается на обзоре поэтических и малоизвестных философских текстов за период от Кантемира до сентиментализма. Предполагается, что в контексте русского подхода к определению чувствительности, « спокойствие » является основной частью. В статье анализируется история возникновения этого значения, доказывая, что оно восходит к восприятию древних и развивается по мере роста философских и научных теорий, связанных с понятием чувствительности и чувственности. Предполагается, что изменения в истории восприятия « спокойствия » одновременно отражаются в поэзии и оказывают вляние на формирование лирического сюжета.


KOCHETKOVA Natalia
Russian Sentimentalism and Freemasonry

RES 74/4

The spreading of Sentimentalism in Russia coincides with a period of great activity in Masonic lodges, notably the one made up of the circle formed around N. I Novikov during the years 1770-1780. In spite of their divergences with Freemasons, writers such as M. N. Murav’ev, N. M. Karamzin or A. N. Radishchev felt their profound moral influence.
All these men were interested in the same issues (the attention paid to ’the inner man’, the celebration of friendship— “this sacred union of souls”—, the pursuit of happiness). Freemasonry and Sentimentalism constitute two separate worlds, which maintained close contacts but did not merge and sometimes conflicted while being sources of mutual enrichment.

KOCHETKOVA Natalia
Русский сентиментализм и масонство

RES 74/4

Сентиментализм развивается в русской литературе в период активной деятельности масонских лож, прежде всего кружка, объединившегося в 1770-1780 годы вокруг Н. И. Новикова. Такие писатели, как М. Н. Муравьев, Н. М. Карамзин, А. Н. Радищев, при всех расхождениях с масонами, испытали их глубокое нравственное влияние. Их всех интересовали многие общие темы (внимание к « внутреннему человеку », прославление дружбы — « священного союза душ », поиски пути к счастью). Масонство и сентиментализм — разные сферы, тесно соприкасающиеся, но не совпадающие, иногда противоборствующие, взаимно обогащающие друг друга.


KURT Sibylle
Free Indirect Style in Translation

RES 74/2-3

This article deals with the translation of free indirect style from French into Russian and from Russian into French. More than direct and indirect speech, free indirect speech may be corrupted in translation. Translation may cause changes in perspective, displace a given text-unit in the continuum between free indirect style and narrative and sometimes transform free indirect style into narratorial passages. These changes are caused by syntactical or lexical factors.
It is especially through the choice of verb past tenses that French translators determine whether a given text-unit belongs to free indirect style or to narrative, and also the character of the free indirect style (more classical, or closer to direct speech) and his temporal relation (whether, for instance, anterior or simultaneous to the temporal reference point). By comparing different versions of one work one can observe an evolution in the translation of free indirect style. For many years, Russian translators seem to have misunderstood French temporal conditionnel-futur du passé as a modal device. This situation improved in more recent translations, the translators seeming to have better knowledge of French grammar.

KURT Sibylle,
Несобственно-прямая речь в переводах

RES 74/2-3

В статье рассматривается перевод несобственной прямой речи с французского на русский и с русского на французский язык. Чаще, чем прямая или косвенная речь, несобственная прямая речь изменяется переводом : наблюдаются перемены перспективы ; данный сегмент текста передвигается в континууме между несобственной прямой речи и нарративом ; или несобственная прямая речь совсем изчесает. Причины изменений — синтаксические или лексические факторы.
Собственным выбором прошедших времен французские переводчики влияют на принадлежность сегмента текста к несобственной прямой речи или к нарративу, на характер несобственной прямой речи (традиционный с временами imparfait/ plus-que-parfait, или, наоборот, ближе к приамой речи), и определяют временное отношение к моменту речи. Сравнение разных переводов того же текста обнаруживает эволюцю в переводе несобственной приамой речи. Русские переводчики долго считали французский темпоральный conditionnel-futur du passé модальным средством ; эта ситуация улучшалась в недавных годах.


LAHODA Vojtech
The Refuge of Poetry : Zdenek Rykr’s illustrations of Milada Soucková’s Collections of Poems

RES 74/1

In 1930 the painter Zdenek Rykr, a special case in the Czech avant-garde movement of the interwar years, married Milada Soucková, a poet, prose writer and literary historian. Rykr became the illustrator of two of her collections of poems Kalady (1938) and Mluvící pásmo [Talking Zone] (1939). The former, a moving prose poem and a meditation upon the defence of a language when it is under threat, was accompanied by black and white drawings interspersed with pseudo-baroque quotations, in the style of kal (refuse, mud, filth) acknowledged in the title, and which can also be found in the compositions of the time on rural motifs. In contrast, the conception of his next collection of poems is dominated by cosmic purity and clarity, which are developed from abstract forms.

LAHODA Vojtech
Útočiště poezie : Zdeněk Rykr, ilustrátor básnickych sbírek Milady Součkové

RES 74/1

Roku 1930 se malíř Zdeněk Rykr, originální postava české meziválečné avantgardy, oženil s Miladou Součkovou, básnířkou, prozaistkou a historickou literatury. Rykr ilustroval dvě z jejích básnických sbírek, |Kaladý, aneb : Útočiště řeči (1938) a Mluvící pásmo (1939). První z nich, vzrušenou báseň v próze, obranu jazyka v době ohrožení, doprovodil černobílými kresbami, do nichž vložil pseudobarokní citace ve smyslu kalu, slova které je obsaženo již v samotném názvu této básně. S podobnými motivy pracoval i v paralelně vznikajících kompozicích, v nichž zobrazoval venkov. Ilustrace druhé sbírky naopak vyniká čistotou a kosmickou jasností, jimiž směřuje к abstraktním formám.


LE FEUVRE Claire
Two Instances of Linguistic Interference in Old Novgorodian Documents : The Words for “Church” and “Master”

RES 74/2-3

Old Novgorodian кьркы and осподинъ are two instances of contamination between the Slavic term and the Scandinavian one. Кьркы for цьркы,, far from being a reliable instance of the absence of the second palatalisation of velars in the Novgorodian area, is a re-borrowing from Germanic, this time from Old Swedish, which took place after the palatalisation had ceased to be active. Owing to the fact that Novgorod had an important Varangian community, that Varangians were the first to adopt the new Christian faith, and that they had a dominant position in Novgorodian society, there is nothing surprising in the fact that the Swedish name for “church” survived for a while in Novgorod. The case of ospodyn" is different : the Novgorodian variant, without [g], is probabbly due not only to the influence of Church pronunciation, as traditionally assumed, but also to the influence of the Old Swedish word for “master”, hosponde, assimilated from husbonds (Engl. husband) : Scandinavian initial [h] was very weak, and is never reflected in Old Russian. The Swedish term, phonetically close to Slavic господинъ, blended with the latter. In both cases, the process is similar : the stem retains its Scandinavian form, and receives the morphological pattern (suffix, inflection) of the corresponding Slavic word. It is also possible that the assimilation in husbonde > hosponde, regular in Old Swedish, is to account for the few cases of progressive assimilation in Old Novgorodian (e.g. сторовъ < съдоровъ, instead of regular zdorov", with regressive assimilation), which could reflect a Scandinavian-influenced pronunciation.


LEVINA PARKER Masha
Roman avec mot : Kotik Letaïev d’Andreï Biely

RES 74/2-3

Kotik Letaïev d’Andreï Biely, le roman de l’enfance sur l’arrivée du langage dans la conscience humaine, peut être consideré aussi comme un métaroman sur le fonctionnement du langage dans le texte littéraire. En utilisant la psychanalyse lacanienne et l’appareil sémiologique, l’auteur montre la transformation de la poétique romanesque traditionnelle réalisée par Biely.
La question centrale est : quels sont ces principes novateurs de la construction du texte ? Dans Kotik Letaïev la hiérarchie de la narration traditionnelle est bouleversée : le langage et les tropes linguistiques, abandonnant leur fonction de moyens narratifs et rhétoriques, prennent la place des protagonistes et des forces motrices de la narration. Chez Biely, les associations linguistiques acquièrent le statut de sujet du récit, tandis que la série référentielle devient une catégorie de moyens auxiliaires. L’histoire n’est plus que la motivation des jeux de signifiants qui composent la suite principale de la narration. Suspension et “différence” de la signification sont accomplies par l’emploi spécifique tant de la métaphore que de la métonymie et provoquent chez Biely l’effet de “suppression des objets extérieurs” (ou du contenu) et de production du “peu de sens” — purement linguistique. La comparaison de Biely, Proust et Nabokov met en lumière le caractère novateur de Biely-prosateur et la nature “sémiologique” de sa poétique.

Novel/affair with the word : Andrej Belyj’s Kotik Letaev.

Kotik Letaev by Andrej Belyj, a narrative of childhood about the entry of language into the human consciousness, can be also analyzed as a meta-narrative about the functioning of language in a literary text. Using the Lacanian version of psychoanalysis and the semiotic apparatus, the author delineates the transformation of traditional novelistic poetics performed by Belyj.
The central question addressed is what are these innovative principles of the construction of the text ? In Kotik Letaev, the hierarchy of traditional narration is reversed : the language and linguistic tropes abandon their conventional function of narrative and rhetorical means, and assume the role of the protagonists and of the driving forces of narration. In Belyj’ s book, the linguistic associations acquire the status of a narrative subject, while the referential séquence is reduced to a category of auxiliary means. The story is not anything more than the motivation for the play of signifiers which constitute the principal narrative séquence. Suspension and déferrai of signification are accomplished by the spécifie use of metaphoric and métonymie mechanisms that provokes the effect of ’the removal of exterior objects’ and the production of ’a little meaning’ which is purely linguistic.
The comparison of Belyj, Proust and Nabokov highlights the innovative character of Belyj’s prose and the ’semiotic’ nature of his poetics.


LIPIŃSKA Magdalena
Semantic and Stylistic Analysis of Polish Priamels

RES 74/2-3

The present paper deals with the problem of a certain formal-semantic type of proverbs called “priamels”. The main purpose of the paper is to describe the Polish priamels according to the semantic and stylistic aspects. At first the author characterises priamels from the semantic point of view. The analysis of quoted elements makes it possible to draw conclusions as to the most frequently occurring classemes, the most numerous classeme links as well as to the type and place of the major semantic feature. The author established the semantic-pragmatic value of the common feature and the type of the semantic link between the common feature and the quoted elements. The stylistic part contains the enumeration of the stylistic figures of speech as well as lexicographic labels, discussed in the context of : quoted elements, the common feature, and the priamel treated as a whole.

LIPIŃSKA Magdalena
Analiza semantyczna i stylistyczna polskich priameli

RES 74/2-3

Niniejszy artykuł dotyczy pewnego typu formalno-znaczeniowego przysłów zwanych priamelami. Celem jego jest opis w/w przysłów w aspektach : semantycznym i stylistycznym. Najpierw autorka charakteryzuje priamele z punktu widzenia znaczeniowego. Analiza elementów cytowanych pozwala wyciągnąć wnioski co do najczęściej występujących klasemów oraz typu i miejsca głównej cechy semantycznej. Następnie określona zostaje wartość znaczeniowa i znaczeniowo-pragmatyczna cechy wspólnej oraz typ związku znaczeniowego między cechą wspólną a elementami cytowanymi. Studium stylistyczne jest wyszczególnieniem figur stylistycznych oraz kwalifikatorów leksykograficznych, rozpatrywanych w zakresie : elementów cytowanych, cechy wspólnej i priamela traktowanego jako całość.


LOZOWY Éric
Varlam Šalamov’s Kolyma Tales : An Open Work

RES 74/2-3

Varlam Šalamov’s Kolyma Tales is a monumental, fragmented whole which includes 145 stories divided into six cycles. In this article, the author argues that Šalamov’s work should be treated as an open work that allows many different interpretations and leaves much room for the reader’s active participation. The cohesion of the whole depends mainly on a complex system of various intertextual links (recurrent characters and situations, repetitions, thematic and symbolic echoes). Most links are only virtual connections, and the reader must actualize them by constructing a network of associations which bind the stories together but also reveal many ambiguities and contradictions in the global work. Thus the unity of the whole always remains fragile, problematic.

LOZOWY Éric
Колымские рассказы Варлама Шаламова как открытое произведение

RES 74/2-3

Колымские рассказы Варлама Шаламова монументальное, раздробленное целое, которое включает в себя 145 рассказов, размещенных в шести сборниках. В этой статье автор утверждает, что нужно рассматривать шаламовское произведение как открытое произведение, которое допускает много разных интерпретаций и строится с помощью активного участия читателя. Сплоченность целого создается главным образом сложной системои различных межтекстуальных связей (повторяющиеся персонажи и ситуации, повторы, тематические и символические переклички). Большинство из этих связей лишь виртуальные связи, и читатель должен их осусществить, строя сложную сеть ассоциаций, которые связывают рассказы, но в то же время раскрывают много двусмысленных значений и противоречий в глобальном произведении. Поэтому единство целого всегда остается хрупким, проблематичным.


MANOLAKEV Christo
Poor Liza by N. M. Karamzin and Female Suicide in Nineteenth-Century Russian Literature

RES 74/4

The paper studies the constituting of European liberal project ’choice’ and ’responsibility’ in 18-th century Russian Literature through the problem of female death, as been referenciated in N. M. Karamzin’s short novel Poor Liza. The heroine’s suicide is interpreted in the author’s complex intertextual dialogue with such emblematic novels as Richardson’s Clarissa Harlowe, Rousseau’s Julie, ou la Nouvelle Héloïse, Goethe’s Die Leiden des jungen Werther. Poor Liza is an important part of this European context and is seen as one of the first Russia’s “European” literary works, as far as Karamzin changes in that dialogue the code of female suffering. On the other hand the paper analyses the development of the theme in A. Ostrovsky’s drama The Storm and in L. Tolstoy’s novel Anna Karenina and it is shown that the suicide (interpreted as a gender opposition between women and men) transforms the sign of female body from a victim into a moral victor.

MANOLAKEV Christo
Бедная Лиза Н. М. Карамзина и женское самоубийство в русской литературе XIX в.

RES 74/4

Статья исследует конституирование европейского либерального проекта « выбор » и « ответственность » в русской литературе XVIII века посредством проблемы женской смерти, представленной в повести Н. Карамзина Бедная Лиза. Самоубийство героини рассматривается в проекции сложного интертекстуального диалога, в котором автор вступает с романами С. Ричардсона Clarissa Harlowe Ж.-Ж. Руссо Julie, ou la Nouvelle Héloïse, И. Гете Die Leiden des jungen Werther. В этом ракурсе Бедная Лиза является одним из первых русских « европейских » произведений из-за того, что Н. Карамзин трансформировал, в русском контексте, код женского страдания. С другой стороны статья анализирует развитие мотива в драме А. Островского Гроза и в романе Л. Толстого Анна Каренина. И доказывает, что женское самоубийство (интерпретированное как гендерная оппозиция) переворачивает знак женского тела из жертвы в морального победителя.


MARTINOWSKY Georges
Русская глагольная приставка пере-

RES 74/2-3

На основе исчерпывающего перечня русских приставочных глаголов на пере- определяется типология возможных контекстов данных глаголов, что позволяет выявить сочетаемоспособность данной приставки.
Из всеобщности разных таким образом проявленных комбинаторных валентностей возможно извлечь общий знаменатель, который по своей сути окажется не семантическим инвариантом, а оператором, однозначно воздействующим на соотношния отдельных составных высказывания.
После чего остается дать указанному оператору теоретическое определение как можно более точно и в то же время наиболее обобщающее.


MASŁOWSKI Michel
Kanon kultury w dziele Mickiewicza

RES 74/2-3

Ze względu na wagę arcydzieł romantyzmu dla krystalizacji polskiej tożsamości, szkic ten tematyzuje utwory Mickiewicza wchodzące do kanonu kultury narodowej. Chodzi głównie o Konrada Wallenroda, Dziady, Księgi narodu i pielgrzymstwa polskiego i Pana Tadeusza. Wynikający z nich obraz państwa, narodu i przymierza ludów w specyficzny sposób rozstawia akcenty, waloryzując wspólnote kultury i literaturę jako podstawę więzi zbiorowej. Jednocześnie wyłania się tam specyficzny stosunek do innych narodów, w pierwszym rzędzie do Francuzów, Rosjan i Żydów. Jeśli chodzi o wzory osobowe i związane z tym pojęcia miłości, heroizmu i religii — są one silnie związane z romantycznym kultem namietności, zaangażowania i wcielania ideałów duchowych w historię. Charakterystyczny dla tej problematyki jest też model indywiduacji przez zaangażowanie w sprawy zbiorowe, przede wszystkim w wymiarze narodowym. Wreszcie stosunek do natury, do kultury i do prawa również tworzy konfiguracje specyficzną — waloryzuje immanentny wymiar wiary, prowadzącej do wcielania etycznych wartości uniwersalnych w kulturowe wzory. Końcowe pytania o stałą aktualność owego paradygmatu tożsamości w nowej epoce — siłą rzeczy nie mogą przynieść odpowiedzi całościowej, jedynie hipotezy i sugestie.


MENANTAUD Henri
O kwantyfikowanych grupach imiennych w języku polskim _ Morfosyntaktyka i semantyka gramatyczna

RES 74/2-3

Uważa się slusznie, że morfosyntaktyka polskich grup składniowych składających sie z liczebnika określającego i rzeczownika określanego (dalej "kwantyfikowanych grup imiennych", czyli "SNq") odznacza się wysokim stopniem złożoności. W dotychczasowych opisach złożoność tę odzwierciedla
1. atomizacja opisu składniowego, czyli mnożenie reguł częsciowych, z których każda dotyczy tylko części omawianych leksemów (liczebniki "główne" vs. liczebniki "zbiorowe", liczebniki typu DWA vs. liczebniki typu PIĘĆ), czy też nawet tylko częsci form fleksyjnych tychże leksemów (mianownik-biernik vs. pozostałe przypadki zależne),
2. przyjmowanie niektórych formalizacji dyskusyjnych (składniowa zaleznosc rzeczownika od liczebnika, przypisywanie semantycznej opozycji w parach typu trzej studenci przyszli vs. troje studentów przyszło podłoża leksykalnego),
3. brak formalizacji dla pewnych faktów uważanych za drugorzędne (osobliwe cechy morfosyntaktyczne takich leksemów jak DZIEŃ, PAŃSTWO czy RODZEŃSTWO).
Spójniejszy i pod niektórymi innymi względami też bardziej zadowaląjacy opis składniowy polskich SNq można sporządzić, uzupełniając zasób polskich kategorii gramatycznych o trzy dodatkowe, które tutaj nazwiemy "przyliczebnikowość" (forma przyliczebnikowa vs. forma nieprzyliczebnikowa), "ilość" (forma "słaba" vs. forma "mocna") i "mieszaność" (forma mieszana vs. forma niemieszana). W takich ramach pojęciowych wszystkie polskie SNq podlegaja wpólnym regułom składniowym, a mianowicie :
1. członem głównym grupy jest rzeczownik,
2. liczebnik uzgadnia swe wartości z rzeczownikiem w ramach kategorii przypadka i mieszaności,
3. rzeczownik rządzi wartością liczebnika w ramach kategorii rodzaju,
4. liczebnik rządzi wartościami rzeczownika w ramach kategorii przyliczebnikowości, liczby i ilosci,
5. podmiot rzeczownikowy rządzi wartościami orzeczenia czasownikowego w ramach kategorii rodzaju i osoby,
6. orzeczenie czasownikowe uzgadnia swe wartósci z wartósciami podmiotu rzeczownikowego w ramach kategorii liczby, przyliczebnikowosci, ilości i mieszaności.


MĚŠŤAN Antonín
Jaroslav Hašek, Josef Lada and Švejk

RES 74/1

It is interesting to go back to the origins of the picture Josef Lada created of the Good Soldier Shveik, the hero of Jaroslav Hasek — a picture which has become one of the most popular emblems of twentieth century Czech culture. Indeed, between 1921, the year of the first illustrations, and 1924-25, when this long novel was published in a serialized form (after the death of the novelist), the physiognomy of that “feeble-minded” soldier totally changed under the pen of the illustrator, and this metamorphosis would be confirmed with Lada’s completion of the cycle in the 1950s. This study analyses the formal characteristics of these drawings, the features which link them with the historical culture of the time and which have made them difficult for the modern-day reader to understand. It also examines the differences between the novelist’s and the illustrator’s conception of the character.

MĚŠŤAN Antonín
Jaroslav Hašek, Josef Lada a Švejk

RES 74/1

Studie sleduje genezi vytvarné podoby, kterou ilustrátor Josef Lada propujcil Dobrému vojáku Švejkovi, hrdinovi slavného románu Jaroslava Haška. Tato postava se stala jedním z nejpopulárnejsích emblémů české kultury XX. století. Od roku 1921, kdy vznikaly první ilustrace, po léta 1924-25, kdy byl tento dlouhy román vydáván na pokracování (spisovatel byl tehdy jiz mrtev), se fyziognomie tohoto vojáka, “superarbitrovaného pro blbost” neustále promenovala. Tato metamorfóza byla zavrsena v padesátych letech, kdy Lada cely cyklus dokoncil. Analyza se zabyvá formální charakteristikou techto kreseb, shledává rysy patrící k dobové kulture, které se modernímu ctenári jiz staly tezko pochopitelné, sleduje rozdíly v pojetí postavy z hlediska spisovatele a ilustrátora.


MNICH Roman
La réception d’Ernst Cassirer en Russie

RES 74/2-3

L’auteur analyse les problèmes de la réception des œuvres de E. Cassirer en Russie à la lumière des particularités de la philosophie russe. Il souligne les points de vue de Cassirer qui diffèrent de ceux de Heidegger. En même temps, il met l’accent sur la différence de réception de cette distinction par les philosophes russes. Le critique s’arrête sur trois étapes de la perception de Cassirer en Russie :
1) Au début du XXe siècle (L. Franck, A. Losev, O. Frejdenberg) ;
2) Au temps de l’Union soviétique ;
3) À la fin du XXe siècle.
Il est bien compréhensible que seules la première et la troisième étapes furent les plus adéquates. En même temps l’auteur fait remarquer la critique négative des traditions russes dans les œuvres de Cassirer, parues récemment en Russie.
Il prête une attention particulière à la différence de perception de Cassirer par les philosophes russes comme A. Losev et M. Bakhtine.


MONNIER André
The Time as a Creation of the Sensibility in A. N. Radiščev’s Journey

RES 74/4

This paper tries to show that Radiščev in his Journey does not organize the time of his narration in an objective and rational manner. In this highly sentimental book the time appears to be a creation of the traveller’s feeling. The author has an obvious predilection for the temporal categories which lie outside the present, so that his hero can escape to the hard reality he watches. In spite of an apparent similarity, Radiščev’s look at the future differs from an utopian vision. For him the future is mainly a shelter from surrounding world ills, which offers the hero an opportunity to lyrical effusions. So is the poetic function of the past, used by the traveller as a theme of elegiac meditation. The cyclic conception of the universe, evocated in several chapters of the Journey, unifies both of the forms of the unreal time (past and future) in an endless oscillation of the cosmic pendulum.


MOUCHARD Florent
Библеизмы в Ипатьевской летописи

RES 74/2-3

Изучение библеизмов в древнерусской литературе — тема особо развиваиющаяся в последние годы. В этом отношении обращение к такому богатому источнику (в плане так историческом, как и филологическом), как Ипатьевская летопись, представляет на наш взгляд немалый интерес. Цель статьи двояка : после краткого введения о происхождении библейских цитат (главным образом литургическом), автор питается во-первых установить функции с литературной точки зрения, принимая в качестве главного типологического критерия наличие или отсутствие вводительных формул к самому цитируемому библейскому тексту. Затем мы переходим к вопросу о том, каков главный смысл многочисленных отрывков из священного текста, находящихся в Ипатьевской летописи. Здесь следует различить два момента :
а) через библейские тексты летописцы строят определенную концепцию собственно восточнославянской истории, основанную на такой схеме отношений Бога с христианским народом : благодать — грех — наказание — возобновление благодати ;
б) библейские тексты также служат изображению человеческих образцов, совершенных в добре или во зле : можно по ним составить определенный список пороков и добродетелей, тем самым предлагая древнерусскому читателю определенные нормы поведения.
В заключении можно сказать, что исследование показало до какой степени летописцы присвоили себе не только буквальный смысл Библии, но и глубинные ее духовные ценности и структуры.


MUSIL Roman
The Work of Felix Jenewein by Jakub Deml : A Poetic Interpretation

RES 74/1

In the 1890s, the painter Felix Jenewein attracted the admiration of the young intellectuals who had founded the Modern Catholic Group (Katolická moderna) and the review New Life [Novy Zivot] (to which the young priest and poet Jakub Deml contributed in the years 1903-1905). Written from 1927 to 1928, and published in 1929, The Work of Felix Jenewein by Deml features among the most important literary exegeses on art works ever written in Bohemia. In order to understand why, it is necessary to go back to the origins of the work and to analyse the thematic and stylistic relationships woven between Jenewein’s pictorial art and Deml’s writing, in particular around the motif of the danse macabre. This publication illustrates the connection between Christian pictorial and literary works and the existential feeling of the modern era.

MUSIL Roman
The Work of Felix Jenewein by Jakub Deml : A Poetic Interpretation

RES 74/1

In the 1890s, the painter Felix Jenewein attracted the admiration of the young intellectuals who had founded the Modern Catholic Group (Katolická moderna) and the review New Life [Novy Zivot] (to which the young priest and poet Jakub Deml contributed in the years 1903-1905). Written from 1927 to 1928, and published in 1929, The Work of Felix Jenewein by Deml features among the most important literary exegeses on art works ever written in Bohemia. In order to understand why, it is necessary to go back to the origins of the work and to analyse the thematic and stylistic relationships woven between Jenewein’s pictorial art and Deml’s writing, in particular around the motif of the danse macabre. This publication illustrates the connection between Christian pictorial and literary works and the existential feeling of the modern era.

MUSIL Roman
Dílo Felixe Jeneweina od Jakuba Demla : poetická interpretace

RES 74/1

Dílo malíre Felixe Jeneweina pritahovalo pozornost a budilo obdiv mladé generace intelektuálu, sdruzenych kolem Katolické moderny. V letech 1903-1905 do jejího casopisu Novy zivot prispíval i mlady knez-básník Jakub Deml. Jeho kniha Dílo Felixe Jeneweina, napsaná v letech 1927-28 a zverejnená v roce 1929, patrí k nejdulezitejsím literárním vykladum vytvarného díla, které kdy byly v Cechách napsány. V zájmu pochopení tohoto textu je nejprve treba vysledovat jeho genezi a analyzovat tématicky a stylisticky vztah, ktery se vytvárel mezi vytvarnym dílem Jeneweinovym a Demlovym psanym projevem (zvláste okolo motivu tance smrti). Tato publikace poukazuje na souzvuk vytvarnych a literarních del, vzeslych z krest’anství a z existenciálních pocitu moderní doby.


NIKITINA T. G., ROBERTS T.L.
A Blue Ribbon and a Bluish Dove : On the History of a Borrowing

RES 74/2-3

The article presents a critique of the English etymological trace of the Russian word sinii [goluboi] (“gay, fag, homosexual”), which is widely accepted by linguists and culturologists. The authors rather see its origin in the Soviet convict labour camp environment.


ROSSI Laura
F. N. Muravieva — Theona : Reality and a Sentimentalist Literary Myth

RES 74/4

The article focuses on the figure of Fedos´ja Nikitičina Murav´eva (1760 ?-1792), sister of the Russian Sentimentalist writer Mikhail Murav’ev, to whom he wrote numerous letters and dedicated several literary works (addressing her as Theona). After characterizing her cultural profile on the basis of many unpublished documents, it shows how the epistolary dialogue with her influenced Murav’ev’s stilistic and literary choices. It sets the problem of the psychological and culturological meaning of the brother-sister relationship and of its turning into a fact of literary significance, and makes some hypotheses about the choice of the literary name of Theona, that allow to enrich the picture of the ’feminization’ of Russian literature brought about by Sentimentalism.

ROSSI Laura
Ф. Н. Муравьева — Феона : реальность и литературный миф сентиментализма

RES 74/4

Статья посвиащена Федосье Никитичне Муравьевой (1760 ?-1792), сестре писателя сентименталиста М. Н. Муравьева, адресату многих писем и (под именем « Феона ») несколько литературных произведений брата. Охарактеризовав ее культурный облик на основе неопубликованных архивных материалов, показывается, каким образом эпистолярный диалог с ней повлиял на стилистические и литературные поиски Муравьева. Затем ставится проблема психологического и культурологического значения отношении брата и сестры и их превращения в « литературный факт », и выдвигаются разные гипотезы о причине выбора литературного имени « Феона », позволяющие обогатить и усложнять картину « феминизатсии » русской литературы в эпокху сентиментализма.


SAKHNO Serguei
Русские предлоги о(б) и про : проблема семантического описания

RES 74/2-3

В конструкциях типа говорить о воине / про войну предлоги о(б) и про кажутся полными эквивалентами, если не считать стилистической отмеченности про. Однако внимательный анализ функционирования этих предлогов показывает, что это не так. Кроме того, про не может быть заменено на о(б) в двух видах контекстов — « цитирующем » и « меронимическом ». На основании данных современных русских текстов предлагается толкование этих предлогов с целью их семантического различения.


SERMAN Ilya
Chateaubriand and Karamzin as Witnesses of Their Time

RES 74/4

The paper compares N. M. Karamzin’s Russian Traveller’s Letters (1801) with F.-R. de Chateaubriand’s An Essay on Revolutions (London, 1797) [Essai historique, politique et moral sur les révolutions anciennes et modernes, considérées dans leurs rapports avec la révolution française de nos jours] by F. R. de Chateaubriand (London, 1797). Both works were written by the same period and are now examined from different points of view : politics, history, literature. Rather surprisingly, they have much in common : both refer to ancient Greek and Roman history in order to assess present-day events ; they share the idea that the French Revolution was inescapable and remains irreversible ; they reckon the French Revolution and contemporary England played a leading role ; strangely enough revolutionary leaders (Cromwell, Robespierre, Marat) are highly regarded ; utopian views in political matters are strictly rejected ; any existing gap between the age of Enlightenment and previous periods is denied ; both writers show a similar awareness of the importance of time-lag and that it had taken several century-old efforts and sufferings to build Europe as it was. While travelling around Europe (1789-1790) Karamzin discovered that freedom needed to be fought - and sacrificed for, by nations and such a painstakingly acquired freedom determines each people’s achievement in civilisation and its economic prosperity. As for Chateaubriand he searched a key for European history through going back to the time when the Christian religion was being spread.
The paper points out at how much both pieces of literature express a common typology. It also underlines dissimilarities between both writers (in their appraisal of contemporary England and of the role played by Christianity in European history, etc.). Later on, each author’s major work (Karamzin’s A History of the Russian State and Chateaubriand’s The Genius of Christianity) which young writers and poets from the two countries will abundantly feed from, emphasised divergence in ideology and arts. Whereas Chateaubriand epitomised religion as the only bastion against the reign of money-based profit, Karamzin kept confident in moderate deism and definitively rejected aesthetic apologia of Christianity.

SERMAN Ilya
Два свидетеля своего времени : Шатобриан и Карамзин

RES 74/4

В статье сопоставляются Письма русского путешественника (1801) Н. М. Карамзина (1766-1826) и Опыт о революциях (1797) [Essai historique, politique et moral sur les révolutions anciennes et modernes, considérées dans leurs rapports avec la révolution française de nos jours] Ф.-Р. Шатобриана (1768-1848). Оба произведения писались в те же годы. Они тут рассматриваются с разных точек зрения - политической, исторической, литературной. Между этими « итоговыми » произведениями неожиданно выявляется целый ряд пересечений : постоянные ссылки на древнюю историю (греческую и римскую) для оценки современных событий ; доминирующее место, занимаемое в обоих произведениях франской революцией и Англией довольноположительнаяоценка лидеров револиуций (Кромвель, Робеспьер, Марат) ; признание неизбежности и необратимости французской револиуции ; отказ от всяких утопий ; непринятие идеи о принципиальном различии между веком Просвещения и предшствующими ему эпохами ; осознание решительной роли времени ; путешественник Карамзин понял, что Европа образовалась не сразу, а в результате мновековых усилий и страданий ; свобода всегда дается борьбой и требует жертв ; ею определяются разные "ступени" цивилизации. В статье намечаются и расхождения между обоими писателями : различная оценка Англии, различное отношение к христианству. В своих дальнейших капитальных произведениях, отражающих пережитый ими опыт 1790 года и вынесенные из него разные представления об истории (История государства Российского Карамзина и Гений христианства [Genie du christiannisme] Шатобриана) оба писателЯ еще более расходятся. Шатобриан нашел в религии единственную опору против царства чистогана и расчета ; Карамзин остался верен умеренному деизму, а эстетическую апологию христианской религии он отверг категорически.


SERVANT Catherine
Josef Dobrovský and Czech Criticism at the End of the 19th Century

RES 74/2-3

In the 1880s, the thought of Josef Dobrovský (1753-1829) has become a main reference for the linguistic, historiographic and ethical discussions of the “realistic” scientists united around Tomáš Garrigue Masaryk (1850-1937). This acknowledgement of Dobrovský’s scientific and symbolic leadership, along with a somewhat reductive interpretation of his heritage, marks an attempt to introduce in the national thought of the 19th-century Czech lands a line of criticism linking the enlightenment period to the fin de siècle radically critical orientations.


THEINHARDT Markéta
The Yellow Spectrum by Frantisek Kupka

RES 74/1

The Yellow Spectrum (1907, National Museum of Modern Art, Pompidou Centre, Paris) by F. Kupka, the key work of his figurative period, is a typical example of an approach based on synesthesia. As its highly descriptive title indicates, Kupka here launches himself deeper into a study of colour, applying the whole yellow-orange spectrum present in the theory of colours. Nevertheless he attaches to these colours a symbolic and ’narrative’ meaning in which he follows the logic of the psychological and physiological effects of colour. Moreover, many preliminary sketches, as well as the second version of this painting (Museum of Fine Arts, Houston) are fraught with literary connotations. It is very likely that this work is an imaginary and highly symbolic portrait of Charles Baudelaire as a poet able to evoke and ’visualise’ through his work (in particular in Les Paradis artificiels [Artificial Paradises] and in his French translations of Edgar Allan Poe) a whole spectrum of internal visions.

THEINHARDT Markéta
Zlutá Skála Frantiska Kupky

RES 74/1

Zlutá skála (1907, Musée national d’art moderne, Centre Georges Pompidou) Frantiska Kupky, klícové dílo jeho figurativního období, je jedinecnym príkladem synestesie. Jak naznacuje jeho vymluvny titul, jde zde predevsím o problematiku barev. Malír zde viuzívá celou skálu zluté-oranzové, tak jak byla predkládána v publikacích o teorii barev. Pouzité barvy zde vsak mají i symbolicky a “narativní” vyznam, pricemz Kupka sleduje i logiku jejich psychofyziologického pusobení. Prípravné studie, stejne jako druhá verze tohoto obrazu (Museum of Fine Arts, Houston), navíc obsahují literární konotace. Je nanejvys pravdepodobné, ze zde jde o imaginární a symbolicky portrét Charlese Baudelaira, básníka schopného evokovat a “zobrazit” celou skálu vnitrních vizí (srv. predevsím jeho Umelé ráje a preklady díla Edgara Allana Poe).


THOMAS Paul-Louis
Serbo-Croatian (Bosnian, Croatian, Montenegrin, Serbian) : From the Study of a Language to the Identity of Languages

RES 74/2-3

The article deals with the linguistic system which includes the standard Serbian, Croatian, Bosnian, and Montenegrin languages. The structure of these standards (the history of their formation is noted) shows that it is a unique linguistic system, with several essentially lexical variations. The intercomprehension between these standards exceeds that between the standard variants of English, French, German, or Spanish. Serbian, Croatian, Bosnian, and Montenegrin are not translated from one into another. At most one can “Serbianize”, “Croatianize”, “Bosnianize”, or “Montenegrinize” a text written in one of the other variants. Moreover, they are not new and did not appear with the breakup of Yugoslavia. Each one simply acquired its own name and the status of an autonomous standard language. The teaching of the linguistic system presupposes (as for English or Spanish) that the learners have a passive knowledge of all the standards and that they actively speak at least one of them. As for the problem of designating a unique linguistic system and standards, it is closely linked to the identity function of the language, both unifying (for a given group of speakers) and differentiating (in relation to other groups). This article provides several examples, citing the two names for the variant spoken in Bosnia, “Bosnian” and “Bosniac”, and the term “Serbo-Croatian”, still used by many speakers. The case of Serbo-Croatian and its standard variants shows what the criteria of differentiation between languages can be in linguistics and the role of the identity function of each language.


TOSI Alessandra
The Russian Amazon : Subversive Features of an Early Nineteenth-Century Sentimental Heroine

RES 74/4

This paper introduces and analyses a counter-example to the received notion of a uniformity in the portrayal of sentimental heroines in the early nineteenth century. With reference to the work of Vinogradov, Levin and Uspenski on the phenomenon of feminization and of Kelly and Hammarberg on the formation of a ’feminine canon’, I suggest that the literary image of the idealized woman is still very much in the making during the first decade of the nineteenth century.
The anonymous novel The Russian Amazon, or The Heroic Love of a Russian Woman (1809) provides an interesting example of an unconventional portrayal of a positive female character and effectively contradicts many of the staple features of the sentimental heroine. Ol’ga, the “Russian amazon” of the title, is a gentlewoman whose sentimental attachments and patriotic feelings lead her away from the idyllic setting of her father’s home. In order to follow her fiancé, Ol´ga cross-dresses as a man and joins the Russian army in the 1806-7 campaigns against Napoleon. The adventures of this unlikely sentimental heroine span from her heroic deeds in the battlefield and the hazardous liberation of her fiancé from the French, to the explicit description of a string of sexual attacks that Ol’ga endures. In the idyllic ending the “Russian amazon”, who has eventually abandoned her combative persona, returns to the paternal home and marries her fiancé, thus fully reconciling herself with the socially acceptable role of dutiful daughter and wife.
The duality of this heroine-sentimental and adventurous-is also reflected at a stylistic level where modes typical of “high” sentimental prose coexist with patterns borrowed from popular eighteenth-century genres, including the picaresque narrative and the novel of adventure. As this paper demonstrates, by encompassing Ol’ga’s warfare and erotic adventures within the framework of the idyll-type story the author attempts to graft features of this transgressive heroine onto ’the’ early nineteenth-century model for cultivated prose fiction : Sentimentalism.


URBAN Otto M.
Procházka’s Bawdy House and Hlavácek’s Soul

RES 74/1

In the 1890s, in the Czech countries, the writers and artists involved with the monthly art magazine Modern Review (Moderní revue), founded by Arnošt Procházka and the poet Jiří Karásek ze Lvovic, played a key role in the birth and development of modern typography and illustration. In 1894 (or 1895) the collection of poems Brothel of the Soul (Prostibolo duse) was written by A. Procházka in the style of Baudelaire and Maeterlinck. It was illustrated by neo-romantic and fantasy prints by the young Karel Hlaváček who claimed to have drawn his inspiration from Rops, Sattler, Redon or Beardsley, and also Ensor. This publication is a milestone in Czech Symbolism because of the decadent sensitivity of its texts and the graphic conception of the book, which earned it the admiration of Stanislaw Przybyszewski. An analysis of the pages of this collection, which was influenced both by German poet Max Dauthendey’s theory of colours, and also by Hlavácek’s own psychological progress (torn as he was between the purity he longed for and a sexuality associated with evil, violence and death), brings to light a great affinity with the art of Munch. The analysis also brings out the work’s prophetic value in that it shows how Symbolism would develop, choosing the path of formal abstraction over the realistic form.

URBAN Otto M.
Prostibolo básníka Arnosta Procházky a duse umelce Karla Hlavácka

RES 74/1

Čestí spisovatelé a výtvarníci seskupení v devadesátých letech 19. století kolem uměleckého měsíčníku Moderní revue, založeného Arnoštem Procházkou a básníkem Jiřím Karáskem ze Lvovic, stáli u zrodu moderní typografie a ilustrace. Básnická sbírka Prostibolo duše (z roku 1894 nebo 1895) Arnošta Procházky byla napsána ve znamení Baudelaira a Maeterlincka a ilustrována novoromantickými a fantastickými tisky mladého Karla Hlaváčka, který se odvolával na Ropse, Sattlera, Redona ci Beardsleye, ale též na Ensora. Pro dekadentní senzibilitu textu, ale též pro grafickou koncepci knihy, kterou tolik obdivoval Stanislaw Przybyszewski, zaujímá tato publikace zvláštní místo v rámci českého symbolismu. Analýza jednotlivých listů, ispirovaných teorií barev německého básníka Maxe Dauthendeye a poznamenaných zvláštními psychologickými předpoklady kreslíře (žijícího v neustálém rozporu mezi kíženou čistotou a sexualitou, kterou spojoval se zlem, násilím a smrtí), poukazuje na spřízněnost s uměním Edvarda Muncha a zároven na předvídavou schopnost postihnout budoucí vývoj symbolismu v postupném odmítání realistické formy a příklonu k formální abstrakci.


VOISINE-JECHOVA Hana
The Picture Within the Narrative : Painting as a Motif in Fin de Siècle Czech Literature

RES 74/1

Paintings play a major part as motifs in novels, and this study focuses on their place in the works of two Czech writers, Julius Zeyer (Dobrodružství Madrány [The Adventures of Madrána], Z papíru na kornouty [Of the Paper of which we Made Cones], Dům u tonoucí hvězdy [The House of the Sinking Star], Teréza Manfredi, Legenda o jarním dešti [Legend of a Spring Rain], Blaho v zahradě kvetoucích broskví [Bliss in the Garden of Flowering Peach-Trees]) and Jiří Karásek ze Lvovic (Scarabeus, Ganymedes, Román Manfred Macmillena [The Novel of Manfred Macmillen], Zlověstná madona [The Evil Madonna], Františkánská legenda [A Franciscan Legend], Zastřený obraz [The Veiled Painting]). Both writers show in their texts, using various and sometimes divergent forms, an interest in real or partly imaginary portraits, and also in landscapes, the motif of the painting being sometimes combined with that of the spectator observing it. This creates, among other metamorphoses, the identification of the literary character (and, in Zeyer’s case above all, his psychological disarray) with the pictorial portrait. Above all else, it is the traditional motif of the magical power of the portrait which prevails, shifting from an ’external’ fantasy form to a psychological examination of mankind. The latter is sometimes conveyed through the artist’s meditations on his model, or through the intangible, mysterious, or even occult dimension of the work of art itself : in Karásek’s works, in particular, the artist’s hand itself seems to be dominated by an external force—the devil’s hand or the force of the artist’s own sin.

VOISINE-JECHOVA Hana
Obraz v narativní próze : Malířské motivy v české literature konce století

RES 74/1

Výtvarné dílo hraje důležitou úlohu jako motiv románové fikce a předložená studie se zabývá jeho místem v díle dvou ceských spisovatelů, Julia Zeyera (Dobrodružství Madrány, Z papíru na kornouty, Dům u tonoucí hvězdy, Teréza Manfredi, Legenda o jarním dešti, Blaho v zahradě kvetoucích broskví) a Jiřího Karáska ze Lvovic (Scarabeus, Ganymedes, Román Manfréda Macmillena, Zlověstná madona, Františkánská legenda, Zastřený obraz). Oba spisovatelé se ve svých textech zabývali různou, mnohdy rozporuplnou formou výtvarnými realizacemi postav a krajin. Motiv obrazu se zde často prolíná s motivem pozorovatele, což krome jiných metamorfóz vede k postupné identifikaci literární postavy s malířskym portrétem (u Zeyerových postav to vede až k psychickému rozkladu). Tradiční motiv magické moci obrazu, který se zde přímo nabízí, se vyvíjí od fantastického “exteriéru” k psychologickému tázání o člověku. To se mnohdy odehrává prostřednictvím meditace umelče nad modelem, nebo nad nedotknutelnou, záhadnou, ba i skrytou částí samotného umeleckého díla — s tím se setkáváme zvláště u Karáska, kde se ruka umělce zdá být ovládána jakousi vnější silou, rukou d’áblovou, nebo silou vlastního hříchu.


VRINAT-NIKOLOV Marie
Чужди литератури / родна литература : българското възраждане и споровете около превода

RES 74/2-3

През ХVII век във Франция се раждат т.н. « красиви неверници » в името на красотата и бистротата на френския език. Поради съвсем други причини, предимно исторически, през първата половина на ХIХ век в Българииа съшо се въвеждат големи промени в оригиналния текст, като се отнемат цели откъси или пък се добавят собствени коментари, което в повечето случаи води до пълно побългаряване на текста, за да бъде той по-разбираем и достъпен за съвременнииа цхитател. Преводът през Възраждането трябва да изпълни една просветителна и образователна мисия, затова известни книжовници и преводачи, като Христо Ботев, Нешо Бончев или Любен Каравелов — чиито възгледи иначе често се разминават — споделят мнението, че не всеки текст е подходящ за превод, а трябва да се преведат само тези творби, които ще бъдат от полза за народа, т.е. тези творби, които поучават и повишават духовното равнище. В такьв случай важното не е самият текст, а неговото послание, независимо дали се превежда непосредствено от езика-източник или чрез няколко други езика.
Години по-късно, в зората на ХХ век, преводът в България ще има съвсем друга мисия — да открива най-интересните чужди модели чрез по-верен към оригинала превод, оттам и да допринася за раждането на една по-богата и по-разнообразна оригинална литература.
Настоящия труд си поставя за цел да изясни тогавашните спорове за ролята на превода във формирането на една прераждаща се литература, както и да изтъкне в какво те са сродни или се различават от подобни дискусии в други езици и култури.


WŁODARCZYK Hélène
The Slavonic Languages’ Perfective Aspect as a Hypercategory : A Cognitive Approach

RES 74/2-3

In our approach, the following parameters are used to describe the aspectual value of a verb in a given context :
— Semantic types of situations (state, event, ordinary process and refined process),
— Selection of the whole situation or one of its parts : moment or stage,
— Selection of a control operator : iteration, intensity modification, flow modification, sequential or parallel composition of situations.
These concepts were used to describe a sample of Polish verbs (in context) as well as they allowed us to compare different aspectual meanings in various languages (not only Slavonic). The cognitive approach makes it possible to bring together the two categories of aspect and Aktionsart into one Hypercategory of Perfective Aspect in which verbal prefixes inherit several aspectual features. Following this hypothesis, no verbal prefix can be viewed as semantically void but different configurations of features are possible. As a matter of fact, since the Perfective Aspect may be expressed by more than one verb derived from a single verbal root, none of them can be considered as a ’pure’ synonym of the root verb. Prefixed verbs that are traditionally described as Aktionsart verbs should be described as different realisations (specialisations) of one perfective hyper-category.


ZAREMBA Charles
Znikanie Urszuli : Jeszcze o Trenach Jana Kochanowskiego

RES 74/2-3

Opierając się na hipotezie o chronologicznej strukturze Trenów Jana Kochanowskiego wysunietęj przed laty przez Stanisława Łempickiego, można śledzic w kolejnych trenach stopniowe znikanie Urszuli z oczu poety — i także w końcu z jego słownictwa. Trudno byłoby na podstawie Trenów namalować obraz Urszuli : najpierw opisy są bardzo dynamiczne (“ukłony”, “śpiew”), potem dziecko znika z pola widzenia (trumna, pogrzeb), przechodzi ze świata do zaświatów, przy czym jej nieobecność (nieopisywalność) sięga nawet radykalnego nieistnienia (tren X). Elementy wzrokowe odnoszą się już nie do dziecka, tylko do jej ubrania, do grobu. Zniknąwszy zupełnie w trenach XVII i XVIII, w których poeta kaja się przed Bogiem, Urszula pojawia się na nowo w ostatnim trenie, kiedy to Jan już się pogodził z jej śmiercią i wtedy po raz pierwszy podaje kilka szczegółów wzrokowych (lica, włosy) — ale dziecko za to trwa w milczeniu i bezruchu.