Partenaires

Sorbonne Paris IV CNRS


Rechercher

Sur ce site

Sur le Web du CNRS


Accueil du site

Résumés

ADAMOVSKY Ezequiel
N. F. Danièl’son en historia del pensamiento político : los comienzos olvidados de una reflexión marxista sobre el atraso económico

RES 72/1-2

En el presente trabajo se propone una re-evaluación de la obra de Danièl’son como uno de los primeros pensadores del atraso económico, y de su lugar en la historia de la introducción del marxismo en Rusia. Particulamente, se discute la validez de su clasificación como populista, presente en la totalidad de los estudios acerca de las ideas en la Rusia del s. XIX, reinsertando su obra en el contexto de la lucha por la apropiación del marxismo, en una etapa crucial de la historia del movimento revolucionario ruso.


ARIEV Andrei
Отражение в аспидной доске : o рассказах Solus rех и Ultima Thule Вл. Набокова

RES 72/3-4

Автор в историко-философском ключе исследует интригу последнего произведения Набокова европейского периода — рассказа Ultima Thule. Прямое отношение к его содержанию имеет шахматный язык. С этой точки зрения рассказ можно считать также последней « русской партией » писателя. В рассказе, являющемся вариантом недоигранного турнира под общим названием « Solus rех », развит один из доминирующих мотивов набоковской прозы : « исследование этиологических тайн случайных событий », « tne probing of the aetiological secret of aleatory occurences » (The reál life of Sebastian Knight). Это исследование обусловлено набоковским различием « общего » и « частного » в человеческой судьбе. Тайна « Solus rех » связана с интерпретацией Набоковым таких фундаментальных категорий как « земное » и « потустороннее », « единичное » и « всеобщее ». В докладе утверждается тезис о « платонизме » Набокова. Точнее говоря, об очень своеобразной, амбивалентной художественной рецепции одного из авторитетнейших мировых учений.

ARIEV Andrei
Reflet dans un tableau noir : à propos des récits Solus rex et Ultima Thule de Vl. Nabokov

RES 72/3-4

C’est sous l’angle historique et philosophique que l’auteur étudie l’intrigue de la dernière œuvre de la période européenne de Nabokov, Ultima Thule. La langue des échecs a un rapport direct avec son contenu. De ce point de vue, le récit peut être considéré comme la dernière « partie russe » de l’écrivain. Dans le récit, qui apparaît comme une variante du tournoi inachevé de Solus rex, se trouve développé l’un des motifs dominants de la prose de Nabokov : « l’étude du mystère étiologique des événements aléatoires » (la Vraie Vie de Sebastian Knight). Cette étude est conditionnée par la distinction qu’établit Nabokov entre le « commun » et le « privé » dans la destinée humaine. Le mystère de Solus rex est lié à l’interprétation que donne Nabokov des catégories fondamentales que sont « le terrestre » et « l’au-delà », « l’individuel » et « l’universel ». L’article affirme la thèse du « platonisme » de Nabokov, plus précisément de sa réception personnelle et ambivalente de l’un des plus incontestable des enseignements universels.


AVERIN Boris
Le motif du souvenir dans l’œuvre de Nabokov et la philosophie religieuse russe

RES 72/3-4

Le motif du souvenir, si cher à Nabokov, est le plus souvent considéré comme nostalgique. Le présent exposé vise à contester cette interprétation. Il existe deux conceptions antagoniques du souvenir. L’une, remontant à Platon, Épicure et Plotin, traite le souvenir comme un acte de volonté ; l’autre, au contraire, l’identifie à l’absorption par le passé, passive et involontaire. C’est justement à cette dernière théorie que tend l’interprétation du souvenir comme un complexe nostalgique. Il est pourtant à noter que dans le cadre de la culture russe de la première moitié du XXe siècle, le souvenir est interprété d’une manière tout à fait différente.
Après avoir posé le problème de la polyvalence de la personnalité humaine (un ego social, biologique, psychique, appartenant au présent et au passé, etc.), les penseurs de cette époque se sont remis en quête de l’unité. Selon les philosophes russes, cette synthèse nouvelle pouvait être réalisée au moyen d’un souvenir actif et créateur qui mène au « rassemblement » ainsi qu’à la résurrection de la personnalité (N. Karsavine), à la connaissance de soi (Berdiaev) ainsi qu’à la réunification des aspects isolés de l’individualité humaine (Gourdjiev, Ouspenski). On mettait en relief que le souvenir se révélait comme une actualisation du passé et constituait donc un événement (Florenski). C’est dans ce contexte culturel et métaphysique qu’il faudrait inscrire le motif du souvenir chez Nabokov dont le premier roman traite le souvenir comme résurrection de la personnalité. Cette conception, se compliquant toujours plus, domine toute son œuvre.


BARTON JOHNSON D.
Nabokov et la littérature britannique : Rupert Brooke et Walter de la Mare

RES 72/3-4

Nabokov affirme qu’il a passé ses années de Cambridge (1919-1922) plongé dans la recréation de son monde russe perdu et qu’il est resté relativement indifférent à son environnement anglais. Cette négation de toute influence de son entourage anglais doit être relativisée. Le présent article montre que deux écrivains anglais contemporains ont joué un rôle considérable dans le développement de la carrière de Nabokov. Le premier essai critique de Nabokov est consacré au très populaire poète et héros de guerre anglais Rupert Brooke. C’est dans cet essai en russe que Nabokov utilise pour la première fois le terme potustoronnost’. Le thème de l’autre monde était aussi prédominant dans les poèmes, contes et romans de Walter de la Mare, et particulièrement dans son grand succès Mémoires d’un nain (the Memoirs of a midget). Nabokov fait spécifiquement allusion au traitement de ce thème chez de la Mare dans son propre récit Mest’. Le présent essai révèle les nombreux échos du thème britannique de l’autre monde dans les premières œuvres en prose de Nabokov.


BAUDIN Rodolphe

Martial’s Epigrams and Mikhail Čulkov’s prose works of fiction

RES 72/1-2

Mixail Čulkov’s prose is one of the most commented on works of eighteenth century Russian literature. Strangely enough though, not much attention has been yet paid to the study of its intertextuality. As for the study of its antique intertextuality, it hasn’t been done at all, though the famous Soviet scholar V. P. Stepanov mentioned its importance. One could probably find ideological causes to explain this lack of attention. During the Soviet period, Čulkov’s works were thought to illustrate the genius of ignorant popular Russian writers, who were not supposed to have had any knowledge of classical literature.
Still, it seems to me that Čulkov knew some of the Greek and Latin Classics quite well, even if he might have read some of them only partially and/or in translation. As for Martial’s Epigrams, since they hadn’t yet been translated in eighteenth-century Russia, I think that Čulkov might have read them directly in Latin, for he had studied the language at Moscow University’s Gymnasium.
Indeed many common elements can be found in both authors’ set of themes. In particular, I am referring to the theme of the poet’s poverty and his constant moaning about it. This theme is found in both works through the use of similar motifs (the poet constantly talks about money, complains about the worn state of his coat, advises younger poets against choosing this profession, complains about the lack of a patron, resents Apollo and the Muses that chose him, and envies uneducated but rich people). I don’t agree with A. V. Západov, who thought these motifs could be linked to the rise of a culture specific to the middle class in eighteenth century Russia (there was no such a class yet), nor with John Garrard, who related them to Čulkov’s own biography (biography was not yet considered as good material for fictional prose). I think the motives have an intertextual origin. They come from Martial’s Epigrams and feed Culkov’s set of themes at the same time as they introduce auto-irony into his prose. They also contribute to transforming the voice of the narrator into quite a new figure in the Russian literature of that time : the author, seen as a character taking part in the fiction.
Thus, the Epigrams, which were precisely the ideal material for Čulkov’s satirical journals (epigrams are always short, lively and comic, they describe a conventional reality which is well adapted to 18th century Russian literature, which doesn’t dare or want to describe the world around), provided technical assistance to the rise of fictional prose in Russia. All this demonstrates that Martial’s works were known in eighteenth-century Russia, and that fictional prose didn’t rise in opposition to the culture of Classicism, but absorbed it and turned it into its own set of themes. Finally, the fact that Čulkov hid his debt to Martial seems to me to be specific of Russian prose of that time, which, unlike poetry, refuses to consider literary citation as an esthetic function, and regards this dissimulation as characteristic of its own esthetics.

Эпиграммы Mарциала и проза Чулкова

Проза Михаила Чулкова является наиболее изученной в русской литературе XVIII века. Именно поэтому странно, что на интертексты произведений Чулкова не обращалось достаточного внимания. А изучением античных интертекстов исследователи не занимались и подавно. Но тем не менее, известный советский филолог В. П. Степанов ссылался на их важность. Возможно, недостаток внимания следует объяснять идеологическими причинами. На протяжение советского периода произведения Чулкова являлись примером выражения русского народного гения в литературе, совершенно не знакомого с классическим наследием человечества. Однако известно, что Чулков был хорошо знаком с греческими и латинскими авторами, даже если он и читал их в переводах, а если в оригинале, то не полностью. Это касается и Эпиграмм Марциала, в XVIII веке еще не переведенных на русский язык. Я думаю, что Чулков мог их читать на латыни, так как он изучал языки в гимназии при Московском университете. На это указывает много общего как в самих текстах обоих писателей, так и сходство тем. Особенно следует отметить тему бедности поэта и оплакивание его участи. Эта тема разработана в произведениях обоих писателей очень похоже (поэт говорит об отсутствии денег, жалуется на ветхость одежды, на остановивших на нем свой выбор Аполлоне и Музах, советует начинающим поэтам хорошо подумать о выборе профессии, завидует необразованным, но богатым людям).
Я не могу согласиться с А. В. Западовым, который считает, что все эти мотивы специфичны для культуры среднего класса русского XVIII века (напомним, что среднего класса в России тогда не было), но также и с Джоном Гаррандом, который связывает темы произведений Чулкова лишь с биографией писателя (ведь биография не могла еще в то время служить достаточным материалом для художественного произведения). Я думаю, что произведения Чулкова имеют интертекстуальные корни. Это — « Эпиграммы » Марциала. Они служили Чулкову не только источником тем для его произведений, но и являлись примером для выражения самоиронии в его прозе. Они также сыграли определенную роль в трансформации голоса рассказчика в совершенно новую фигуру в русской литературе того времени : автор стал занимать важное место в произведении.
Таким образом, Эпиграммы, которые служили Чулкову идеальным материалом для сатирической периодики (эпиграммы всегда невелики по объему, смешны и легки для понимания, в них изображалась в привычной для русской литературы форме реальность), подготовили « техническую базу » для « восхода » прозы в России. Я показал, что произведения Марциала были известны в России XVIII века и что русская проза развивалась не обособленно, а наоборот, находила в классицизме темы, с помощью которых и выражала свое. И в заключение отмечу, что Чулков был обязан Марциалу также спецификой прозы того времени, не желавшей использовать цитату как своеобразную литературную функцию, и считавшей диссимуляцию своих источников характеристикой своей собственной жанровой формы.


BUHKS Nora
Призраки опер в романах Владимира Набокова

RES 72/3-4

Искусство музыки и оперы, в частности, в творчестве Набокова — большая и, практически, не разработанная тема. Аллюзии на оперы присутствуют почти во всех романах европейского цикла, их явление слабеет в периоде американском. На уровне мотивов они созвучны главным темам набоковскои прозы, симптоматично маркируя их развитие от Орфея к Фаусту. Отсылка раннего рассказа Возвращение Чорба к опере Глюка Орфей и Евридика демонстрирует освоение писателем одного из ведущих структурных приемов его поэтики — нарушения границы между реальностью и искусством (счастливый оперный финал стимулирует героя повторить его в жизни). Позднее, Камера обскура возникает на пересечении двух искусств, кино и оперы. Именно немецкие оперные произведения периода экспрессионизма, с их декларативной антиромантической и антивагнеровской эстетикой, в частности оперы Хиндемита, становятся важными субтекстами романа.
Особое место в художественном мире набоковской прозы занимают оперы на сюжеты великих литературных произведений, особенно на пушкинские, — они осознаются как пародийные двойники литературных текстов и используются для реализации эстетических обманных подмен, провоцирующих статус оригинала. Так в Отчаянии, Набоков выстраивает отсылки не к пушкинской повести Пиковая Дама, а к одноименной опере Чайковского. Аналогичную пародийную разоблачительную функцию исполняет оперный пассаж во второй главе Приглашения на казнь, текстом-адресатом аллюзии является знаменитая Песня о крысе из драматической легенды Г. Берлиоза Осуждение Фауста.
Отсылки к операм в романах Набокова отличаются структурным богатством, репертуарным разнообразием и непредсказуемостью художественных воплощений, что и позволяет называть их оперными призраками.

The phantoms of the opera in Nabokov’s novels

The art of music, and especially of the opera, in Nabokov’s oeuvre is an important, but almost undeveloped topic. Allusions to operas exist in the most of his novels of the European period and their appearance weakens during the American period. While the allusions agree with the main topics of Nabokov’s prose they symptomatically mark the development from Orpheus to Faust.
The referral within his early story The Return of Chorb to Gluck’s opera Orfeo е Euridice demonstrates the exploration by the author of one of the main structural principles of his poetics : the transgression of the border between reality and art (the happy end of the opera stimulates the hero to repeat it in real life).
Furthermore, Laughter in the Dark is the crossroads of two kinds of art : cinema and opera. Meanwhile the German opera of the expressionist period with its declarational anti-romantic and anti-Wagner aesthetics (as in the operas of Paul Hindemith) becomes the important subtext of the novel. The operas based on famous masterpieces of literature, especially those written by Puškin, occupy a particular place in Nabokov’s prose. They are conceptualized as parodic double of the texts and are used for creating the purely aesthetic substitutions that pretend to be the original one. For example, in Despair, Nabokov creates allusions to Čajkovskij’s opera and not to Puškin ’s The Queen of Spades. The same parodic exposing function is complied by the scene from the opera in the second chapter of Invitation to a Beheading, which contains the allusion to the Song About the Rat from the dramatic legend of Hector Berlioz’s The Damnation of Faust.
The allusions to the operas in the novels of Nabokov are distinguished by the rich structure, repertoire variety and unexpectedness of artistic realizations. That could raise them to the level of being called "the phantoms of the opera".


BURENINA Olga
La « tragédie » de la création ou la Littérature comme « île des morts » : Nabokov et Vaginov

RES 72/3-4

L’article étudie les parallèles typologiques et les liens intertextuels entre la prose de Nabokov des années trente et la prose de Vaginov. On souligne l’intérêt que Nabokov portait à l’avant-garde 2. La prose de Vaginov sert à Nabokov dans sa polémique avec le symbolisme ; elle joue le rôle d’un intermédiaire intertextuel entre les sources philosophiques de l’époque du symbolisme et ses propres textes sur la création littéraire. Dans la prose de Vaginov, l’image du texte littéraire est conçue comme l’« espace mort » où l’auteur-narrateur dispose ses personnages. La parodie de Vaginov privant ses héros de toute action est elle-même reproduite chez Nabokov par toute une série de transformations intertextuelles. Le texte littéraire devient chez Nabokov un instrument pour l’abolition du sens commun.

“Tragedy” of the creation or literature – “Island of the dead” : Nabokov and Vaginov

The article deals with the intertextual and typological parallels between Nabokov’s prose of the 30’s and Vaginov’s prose, with the main interest being focused on Nabokov’s attention to avant-garde 2.
His orientation towards Vaginov helps Nabokov in his polemics with symbolism. By these means, the philosophy of this epoch is the target of both authors. Vaginov’s prose serves Nabokov as an intertextual ("interword") “link” between the philosophical sources of the epoch of symbolism and his own texts on creation. For Vaginov, the elaboration of this concept brings about the motive of the literary text as dead space, in which the heroes/characters are conveyed by the author/storyteller. For Nabokov, the similar Vaginov-esque parody on the abolishment of heroes from the actions turns into a whole series of intertextual transformations. The literary text is re-thought by Nabokov as an instrument of erradicating “common sense”.


COUTURIER Maurice
Translating Lolita

RES 72/3-4

The author of this article, who is currently preparing a new French translation of Nabokov’s famous novel, spells out the defects of Eric Kahane’s translation published in 1959 and explains why it was necessary to establish a new one, especially for the Pléiade edition of Nabokov’s novels. The author of Lolita was aware of the many shortcomings of Kahane’s translation but did not take time to correct them. The present translator explains the principles which are guiding his work on the novel, claiming that he wants to remain absolutely faithful not only to the contents but to the wording and syntax of the text, and he ends his article with a brief examination of four stylistic problems : slang, which changes from generation to generation, word games and neologisms, the many French expressions, and finally free indirect style, concluding that Nabokov’s idiosyncratic English owes a great deal to his other languages, Russian and French.


GARETTO Elda
Auteur et héros chez Nabokov et Baxtine

RES 72/3-4

L’article étudie certaines questions de la théorie de Baxtin, dont il fait l’application aux conceptions esthétiques de Nabokov. S’appuyant sur des remarques faites par le professeur P. Tammi, l’auteur se fonde sur le livre de Baxtin l’Auteur et son héros dans l’activité esthétique, dans lequel, à la différence de ses travaux postérieurs, Baxtin examine les problèmes d’un point de vue proche de celui de Nabokov. Font également l’objet de comparaisons les descriptions du processus de la création artistique données par Baxtin (appelées par la critique « la littérature sur la littérature ») et celles qu’on trouve dans les romans de Nabokov. L’article avance l’hypothèse que les liens entre les personnages dans les romans le Don et la Défense Loujine copient le modèle des relations entre l’auteur et le héros dans la création littéraire même ; il souligne également l’importance de la notion de frontière. On est amené à la conclusion que les positions esthétiques de Baxtin et de Nabokov avaient beaucoup de points communs.

The concept of the author and the hero for Nabokov and Baxtin

In this article some parts of Baxtin’s theory are studied in application to the artistic views of Nabokov.
The author relies on the observations made by researchers like P. Tammi and uses Baxtin’s work The Author and the Hero in the Aesthetic Activity. However in his work, contrary to the later studies, for example, about Dostoevskij, the "author-hero" problem is depicted from Nabokov’s point of view.
The subjects of comparison include some of the key moments of the "aesthetic activity" described by Baxtin (which are found by critics to be "literature about literature") and reproduced in the works of Nabokov The Gift, The Defence, repeating the model of the "author-hero" relationships in the light of literary creation, while also marking the importance of "border" signification.
Further observations conclude that the main aesthetic statements of Baxtin and Nabokov have much in common.


GRUEL-APERT Lise
Russian folk theatre : erudite culture, popular culture ?

RES 72/1-2

It has often been denied that Russian folk theatre has any originality. On the one hand, the many influences on this theatre and the contributions to which it is indebted must be studied, and, on the other hand, this theatre has to be reset in its historical context and among the whole range of shows for festivals (both rural and urban). All of these various influences are nonetheless integrated into a cohesive compositional scheme, which includes three main protagonists (dramatis personnae) : the killer / the victim / the mediator. The killing, which is often comical (sometimes tragic), is followed by a burial (or a resurrection), which is always comical. There is a rapid succession of short scenes, and of characters to be eliminated. The language of the plays confirms this observation. The interpretation of this basic structure suggests that the borrowed elements, whether foreign or urban (erudite culture) are integrated, assimilated and blended into the popular culture, which may here be considered either as more archaic or as dominant.

Русский фольклорный (народный) театр : « высокая » культура, народная культура ?

Многие авторы не признавали специфики русского народного театра. Многочисленные влияния на этот театр должны быть изучены, сам этот театр должен быть рассмотрен в тесной связи с породившим его историческим контекстом, с одной стороны, с народными праздничными (сельскими и городскими) зрелищами, с другой.
Все эти разнородные влияния, тем не менее, объединены общей композицией, в основе которой — три главных действующих лица : убивающий / убитый / гробокопатель (посредник).
За часто комическим (а иногда и трагическим) умерщвлением одного из персонажей всегда следует комическое захоронение (иногда воскресенье) того же персонажа. Сценки, в которых умерщвляют разных персонажей, чередуются в быстром темпе. Анализ языка этих театральных пьес потверждает, что в них все подчинено комическому эффекту.
Толкование (анализ) этой основной структуры приводит к выводу, что заимствования, будь они иностранного или городского происхождения (« ученая » или « высокая » культура) все-таки подчиняются народной культуре, на которую следует в данном случае смотреть то как более древней, то как основной (доминантной).


HELLER Leonid
Le dandysme, l’humour et le rire chez Vladimir Nabokov

RES 72/3-4

Le présent article tente de démontrer le grand potentiel méthodologique du concept de « dandysme » (dont l’utilité pour l’histoire de la culture russe est indéniable) appliqué à cette partie de l’œuvre de Nabokov qui explore dans une optique plus ou moins grotesque les clichés mélodramatiques (et « cinématographiques ») tout en mettant explicitement en place un narrateur-observateur ironique (Roi, dame, valet, Camera obscura, Pnine, etc.). Dès lors, les textes de Nabokov peuvent être vus comme un champ de bataille entre ce narrateur (le « dandy »), dont diverses projections déformées peuplent le récit, et le héros « naïf » pris au piège du cliché narratif. Apparition du rire opposé à l’humour, dialogue avec l’interprétation bergsonienne du rire, accumulation d’effets qui se donnent pour humoristiques – tels sont les thèmes de l’article. Sa proposition est de considérer ces derniers comme autant de procédés de diversion ; ceux-ci cacheraient la douleur qui fonde paradoxalement l’écriture nabokovienne et qui transparaît dans l’ambiguïté du rire lié tantôt à la joie de vivre, tantôt à la terreur de l’existence, qui ne sont finalement qu’une seule et même chose.

Dandyism, humour andlaughter in Vladimir Nabokov’s novels

In this article, we try to demonstrate the methodological effectiveness of the notion of “dandyism”, very useful for the study of Russian culture, as applied to those of the Nabokovian novels which manipulate in a more or less grotesque and witty perspective the clichés borrowed from melodrama (“movie style”) and in which the voice of an ironic narrator-observer is distinctly heard (King, Queen, Knave ; Laughter in the Dark ; Pnin, etc.). These novels may be regarded as a scene where two adversaries are confronted : the dandy narrator whose multiple estranged projections fill the story and the “naive hero” trapped by the narrative cliché. The article develops various aspects of this confrontation : laughter opposing humour, dialogue with the Bergsonian interpretation of both, and accumulation of ostentatiously humorous effects. It concludes with the proposition to consider the latter as text manœuvres of diversion supposing to hide the suffering that in a paradoxical way generates Nabokovian writing. After all, the suffering that surfaces in the fundamental ambiguity of the laughter equally linked to the joy of life and to the terror of existence, both prove to be of the same nature.


LANNE Jean-Claude
Автобиография у Владимира Набокова поэтика и проблематика

RES 72/3-4

В статье рассматривается проблема особенности автобиографического жанра, проиллюстрированная на примере такого многопланового произведения, как Другие берега, в котором следующие одна за другой метаморфозы серьезно ставят под сомнение три составляющих фактора этого жанра : « собственное я », жизнь и стиль писателя. Автор стремится показать, как, в этом неподлежащем классификации произведении, Вл. Набокову удалось ниспровергнуть принципы манеры описания собственной жизни. Описав условия композиции различных стилей, которые объединяются вокруг автобиографического замысла, и проанализировав структуру и образы Других берегов, автор статьи приходит к выводу о том, что этим произведением Вл. Набоков заложил основы автобиографического стиля нового типа, в котором поэтика рассказа строится, исходя из понятия вопроса, решение которого совпадает с личной судьбой писателя, такой, какой она читается в соединении тематических переплетений.


MEDARICH Magdalena
Vladimir Nabokov et la prose ornementale russe

RES 72/3-4

La littérature consacrée à Nabokov en tant qu’écrivain russe évoque abondamment le fait qu’il s’est formé dans l’atmosphère de l’Âge d’argent de la culture russe. Cependant, on a oublié un important aspect de l’Âge d’argent, à savoir la présence marquée dans la littérature de ce qu’il est coutume d’appeler l’ornementalisme, et la façon dont la prose de Vladimir Nabokov se situe dans le prolongement de la tradition de la prose ornementale russe.
Le terme et le concept d’ornementalisme ont été interprétés par les spécialistes contemporains, mais pratiquement jamais sur des exemples tirés de la prose de Nabokov. Peut-être est-ce parce que l’étude de l’ornementalisme est assez dispersée : on prend tout à la fois en compte certains phénomènes antérieurs ("médiévaux") tels pletenie sloves, certaines manifestations contemporaines particulières (par exemple le skaz) ainsi que certaines influences plus récentes issues de la sphère culturelle occidentale (Wagner, Nietzsche). L’auteur rappelle ici l’importance que l’ornement revêt dans les arts visuels et la théorie qui s’y rapporte au début du XXe siècle. De là, le concept et le terme entrent dans la terminologie des arts du verbe et dans la philologie. Chez Nabokov, le rôle de l’ornementalisation verbale peut s’observer à plusieurs niveaux, dont le plus important est celui de la construction de l’œuvre.

Vladimir Nabokov and russian ornemental prose

That Nabokov as a Russian writer was formed within the Silver Age of Russian culture is an established fact in literature on Nabokov. An important aspect of the Silver Age, however, has been left out and that is the diffusion of the so-called ornamentalism in literature and the way in which Vladimir Nabokov’s prose carries on the tradition of Russian ornamental prose.
The notion of ornamentalism has been interpreted in contemporary Russian studies but hardly ever with reliance on the examples from Nabokov’s prose. This may be the reason that ornamentalism is considered diffused : what is taken into consideration are the preceding (the so-called medieval) pletenie sloves and some peculiar contemporary forms (e.g. the so-called skaz), and the new influences derived from the Western cultural sphere (Wagner and Nietzsche) besides. In the article the author recalls the importance that the ornament had in visual arts and the accompanying theory in the early twentieth century. Later on the notion moves into verbal arts and philology. The concept therefore emerges exactly from this zone of interference. In Nabokov’s writings, the role of verbal ornamentalism can be looked at from various points among which the most important is the level of the construction of a work.


NIQUEUX Michel
Экфрасис и фантастика в Венецианке В. Набокова или чары искусства

RES 72/3-4

В рассказе В. Набокова Венецианка (1924г., опубликованный в 1996г. в ж. Звезда, № 11) уже встречается ряд набоковских мотивов : оригинал/копия, творческий обман, реальность/сверхреальность, возвращение в мир детства, очарование искусством.
Описание картины Себастиано дель Пьомбо Венецианка представляет собой замечательный образец экфрасиса, — словесного описания картины в художественном произведении. Переход от экфрасиса к фантастике обусловен натурой Симпсона, в котором « впечатлительность заменяла ум ». Прорыв Симпсона в пространство картины можно интерпретировать в автобиографическом и в эстетическом плане : вход в картину отсылает к детскому фантазму, описанному в Подвиге и в Других берегах. Погружение Симпсона в картину означает тоже очарование творчеством и эстетическим созерцанием искусства.
Приключению Симпсона дается реалистическое объяснение в конце рассказа но остается одна загадка, — лимон, подаренный Венецианкой, и найденный около проснувшегося Симпсона. Этот лимон можно рассматривать, как то, что остается от творческого вдохновения, как воспоминании о волшебном крае « wo die Zitronen blühn ».
Венецианка подтверждает мысль Веры Набоковой о значении « потусторонности » в творчестве Набокова, и тезис Ю. Левина о « биспациальности как инвариант поэтического мира » Набокова.

Ecphrasis and the fantastic in Vladimir Nabokov’s Venetsianka or the fascination of art

Recently published in the original (Zvezda 1996, 11) Venetsianka (1924) embodies several key elements of Nabokov’s poetics : art and reality, original and copy, reality and the other world.
The description of the portrait of Venetsianka offers a remarkable model of ecphrasis, a verbal description of a picture. Ecphrasis creates a verbal portrait both of Venetsianka and of the author.
The sensitive nature of Simpson, the main character, conditions the transition from ecphrasis to the fantastic. Nabokov inverts the motif of the animated portrait : Simpson enters the world of the painting, and is then fixed on the canvas.
The walk through the landscape with a path in the background of the portrait (this path is not in the Italian original, in del Piombo’s Dorotea) can be interpreted in two ways : autobiographically, as a return to a child’s phantasm, described in Glory and in Speak, Memory ; and aesthetically, as a fascination for art, an immersion in the other world of art. But Simpson confuses painting and reality and suffers a defeat.
Although Nabokov gives a realistic explanation of the story, one enigma remains, the lemon which Venetsianka has given to Simpson : it is a sign of creative inspiration, the symbol of the wonderful otherworld. Venetsianka is a story about walking into the other world of art and about the fascination of reading a literary text.


RAGUET-BOUVART Christine
Mademoiselle O : “Would images belong to one specific tongue ?” : перевод французских воспоминаний о России на английский

RES 72/3-4

Цель статьи — показать, что функция перевода перестает быть вспомогательной, когда речь идет о личном опыте и о волнующих воспоминаниях. Набоков, как правило, прибегает к самопереводу для того, чтобы утвердить себя как писателя в языке, на который он переводит. В случае Mademoiselle O дело обстоит несколько иначе. Этот текст чрезвычайно интересен, потому что, будучи одновременно и воспоминанием и рассказом, он принадлежит одновременно к сфере автобиографии и к сфере художественного вымысла. Поэтому в нем сходятся человек и писатель. Французский текст ближе к ностальгическому воссозданию потерянного мира, чем английский, как будто эмоции, связанные с определенным языком, невозможно передать в другом. В английском варианте самые интимные впечатления сглажены, как будто повествователь и герой — разные лица. В нем более отстраненно повествуется о волнующем мире первой Mademoiselle O, опубликованной в Mesures. Французский вариант более неуклюже- трогательний, а английский более сжатый и музыкально-уравновешенный. Во втором варианте самоутверждается англоязычный писатель, тогда как автор первого варианта явно не ставил перед собой подобной цели.

Mademoiselle O : “Would images belong to one specific tongue ?” : the passage of frenchmemories of Russia into the english language

This article aims at demonstrating that the ancillary function of translation cannot be valid with personal experience and moving memories at stake. When Nabokov resorts to self-translation he aims at ascertaining his identity as a writer in the language into which he translates. The case of Mademoiselle O is slightly different and exceptionally interesting because this text is both a memoir and a story, it pertains both to the world of autobiography and to that of fiction. Hence, the meeting of man and writer. The French text is more of a nostalgic reconstruction of a lost world and life than the English one, as if the emotions linked to one specific tongue could not be delivered in another. The most intimate sensations are erased in the English version as if narrator and actor were two distinct persons. The English is more an impersonal recording of events than a work animated by the breath of emotions, as the first Mademoiselle O of Mesures was. If the French is more awkwardly poignant, the English is more condensed and musically well-balanced. Obviously, the English author is at work in the second version whereas the author of the first did not have this ambitious objective.


RAMPTON David
Vladimir Nabokov and the problems of literary admiration

RES 72/3-4

This paper seeks to reflect Nabokov in the mirror that is the twentieth century by examining what distinguishes his particular reception from those accorded his contemporaries. Attempts to increase the circle of his admirers have led to a series of “re-introductions” to the reading public, in the form of articles in newspapers and the like. In these periodical presentations, the suggestion that Nabokov “is one of us” is repeatedly counterbalanced by an emphasis on his uniqueness. This apparent contradiction can pose problems for those who write about him. First, the conviction that belonging to an inner circle can tempt us to impose a certain homogeneity on our responses to him. Second, an admiring stance can too easily become a defensive one, which can in turn put off those readers still unconvinced of Nabokov’s pre-eminent status. Third, this writer’s desire to disrupt and subvert certain ways of reading should positively encourage a range of responses to his fiction, including negative ones. One American writer who has dealt with these difficulties is Nicholas Baker. He admires Nabokov intensely, seeks to imitate him in a range of intriguing ways, and discusses Nabokov’s work from a non-academic, non-traditional point of view which can teach professional readers a great deal.


SHAPIRO Gavriel
Nabokov’s visual acuity

RES 72/3-4

Nabokov’s "insatiable sight" determined to a great extent the unique place which the writer occupies in a European culture known for its ocularcentric tradition. Nabokov possessed an exceptional inborn visual acuity. This singular characteristic evolved and perfected itself due to Nabokov’s study of art, and especially thanks to his drawing lessons with the celebrated Mstislav Dobužinskij who, by the writer’s own admission, exerted considerable influence on both his literary work and his entomological studies. The latter, and specifically the study of the minutiae of butterfly structure under the microscope, left an indelible mark on Nabokov’ s world perception. And in all the creative manifestations of this incomparable verbal artist, visual acuity always played a primary role.


SHRAYER Maxim D.
Pourquoi Nabokov n’aimait-il pas les femmes écrivains ?

RES 72/3-4

Nabokov était-il un lecteur et un écrivain misogyne ? Cet exposé traite de l’attitude de Nabokov envers les femmes-écrivains et s’appuie sur ses œuvres littéraires, critiques et épistolaires. La lecture des lettres de Nabokov nous apprend qu’au début des années trente il était particulièrement préoccupé car le problème qui est appelé en termes littéraires contemporains « la réception de Hender ». À cette époque, Nabokov avait lu beaucoup d’œuvres de femmes-écrivains. L’article étudie quatre questions fondamentales. Premièrement, les articles généralement négatifs sur les écrits des femmes-écrivains de l’émigration, parmi lesquelles : Ekaterina Bakunina, Nina Berberova, Irina Odoevceva, Marina Cvetaeva et d’autres. Deuxièmement, la conviction de Nabokov que la poésie de la jeune Axmatova a eu une influence négative sur l’œuvre des poétesses russes. Troisièmement, les réactions très négatives de Nabokov sur les femmes-écrivains occidentales de son époque et tout particulièrement envers Virginia Woolf et Katherine Mansfield. Quatrièmement, l’analyse de deux nouvelles de Nabokov — le récit satirique la Flèche de l’Amirauté (1933) et le feuilleton Un cas de la vie (1935) — qui occupe une place centrale dans l’exposé. Dans la première, on découvre un fond important de réminiscences d’articles négatifs écrits sur les femmes-écrivains de l’émigration. Un cas de la vie est l’unique expérimentation par Nabokov d’une narration au féminin, même si elle s’avère peu réussie. Dans ces nouvelles, Nabokov ironise sur les termes habituels de « femme-écrivain », de « personne féminine » et de « femme-narratrice ».

Was Nabokov a Literary Misogynist ?

The essay explores Nabokov’s attitude toward women authors as expressed in his fictional, discursive and epistolary writings. As we know from Nabokov’s correspondence, in the early 1930s he was particularly interested in what one might call "gender-response criticism" and read many works by contemporary female authors. Three main topics are considered. First, the author examines Nabokov’s comments on and reviews of works by Russian émigré female writers, including Ekaterina Bakunina, Nina Berberova, Irina Odoevceva, and Marina Cvetaeva and others. Second, he inquires into Nabokov’s very negative reactions to twentieth-century Western female authors, and especially to such English writers as Virginia Woolf and Katherine Mansfield. Third, at the heart of the paper lies an analysis of two short works of fiction, the satirical Admiralty Spire (1933) and the feuilletonistic A Slice of Life (1935). Reminiscent of Nabokov’s scathing reviews of female novelists and poets, Admiralty Spire bridges his poetics and his biography. While among the least successful of Nabokov’s works, A Slice of Life is important as Nabokov’s only experiment with creating a female narrator. Possibly explaining why Nabokov considered Woolf’s Orlando an example of first-rate pošlost’, both stories also playfully debunk the conventional distinctions among such notions as "a female author", "a female persona", and "a female voice/narrator".


TOKER Leona
Le domaine privé et le domaine de l’accès limité dans l’autobiographie de Nabokov

RES 72/3-4

La matière de toute œuvre de prose autobiographique se divise en trois parties : le domaine privé, le domaine public et le domaine de l’accès limité. La dominance relative de l’un de ces domaines – chacun d’entre eux impliquant ses propres procédés de vérification – détermine en grande partie la spécificité d’une œuvre individuelle. Dans les parties de l’autobiographie de Nabokov qui évoquent l’enfance, et essentiellement dans leur version russe, c’est le domaine de l’accès limité qui prédomine. D’un point ou d’un autre, le texte généralise certains des traits les plus uniques de l’expérience remémorée et, ce faisant, les présente tout à fait systématiquement comme étant des cas spécifiques d’un phénomène plus général, connu, de bien des façons comparables, par différents groupes d’individus par ailleurs complètement dissemblables.

The private domain and the domain of limited acces in Nabokov’s autobiography

The material of any work of memoiristic prose falls into three portions : the private domain, the public domain, and the domain of limited access. The relative dominance of one of these domains – each implying its own verification procedures – largely determines the specificity of an individual work. In the childhood sections of Nabokov’s autobiography, especially in its Russian version, the domain of limited access is the prevalent one. At one point or another the text generalizes some of the most unique features of the remembered experience and thus quite systematically presents them as specific cases of more general phenomena, known, in comparable ways, to different groups of otherwise quite dissimilar people.


TROUBETZKOY Laure

Бесплодная пасха : забытый рассказ Пасхальный дождь

RES 72/3-4

Недавно обнаруженный рассказ Набокова Пасхальный дождь был опубликован весной 1925 г. и написан почти годом раньше. Героиня, Жозефина Львовна, во многом предвещает Mademoiselle О, но в рассказе 24-го года полностью отсутствует ретроспективная перспектива, связывающая образ гувернантки с тематикой творческой памяти. Бесплодная ностальгия пожилой швейцарки здесь ассоциируется с редким в творчестве Набокова мотивом русской Пасхи, встречающимся лишь в ранних стихотворениях писателя (одно из которых посвящено воскресению русской речи и написано одновременно с Пасхальным дождем), а затем в романе Защита Лужина. Впервые обращаясь к образу бывшей гувернантки, Набоков создает иронический текст, включающий в поэтическую прозу гротескные элементы и являющийся своего рода литературным манифестом. Неожиданный конец, где « воскресшая » героиня смотрит на повседневный мир новыми глазами (мотив листа, роняющего каплю дождя, неоднократно ассоциируется у Набокова с рождением поэзии) придает рассказу повествовательную амбивалентность, несвойственную последующим ипостасям Mademoiselle. Возможно именно поэтому Набоков « забыл » Жозефину Львовну.


VALTCHINOVA Galia
Between myth and history : the city and the cross in the pilgrimage of Krastova gora in Bulgaria

RES 72/1-2

The pilgrimage of Krastova gora in Southern Bulgaria is a propitious case for studying the ways historical myths are used in setting up and promoting devotional sites. As a matter of fact the founding legend of this Eastern-Orthodox pilgrimage is staged as an echo of the fall of Constantinople under the Ottomans (1453) reflecting both the historical process of Islamization and the presence of Muslims and Christians which is characteristic of the Rhodopes area. The study proceeds mainly through the analysis of texts collected from the pilgrims’ booklets, the only authorized source to which most of the pilgrims usually refer when narrating or organizing their pilgrimage experience.
The first section of the paper introduces the local history and the present context of the pilgrimage. In the core section of the study, the author, in analyzing the separate themes and the structure of the founding legend, is ultimately led to define the pattern of this type of pseudo-historical construction.
As to the methodology, this study combines an ethnographical approach with a historical proceeding, which points to the interaction between oral and written traditions as well as exploring the linkage system between the legendary themes and the present religious discourse.

Между мифом и историей : символическое значение города и креста паломничества в Kрастов, в Болгарии

Крастовское паломничество — подходящее явление для исследования исторических легенд в религиозном проявлении. Через основополагающую легенду паломничества на Крастову гору, находящуюся в болгарской части Родопов, мы рассмотрели две темы, в которых « назначили друг другу встречу » история и миф. Это — падение Константинополя в 1453 году и прямое столкновение восточного христианства с исламом. В основу статьи положено изучение записей паломников, которые являются главным источником легенды о паломничестве. В начале статьи рассмотрен современный контекст паломничества в Крастов. Главная часть посвящена изучению мотивов и структуры легенды. Анализ изученного материала показывает, что конкретная историческая основа паломничества сокращена — она превратилась в связующий элемент между активностью человека и божественным замыслом. Это можно выразить формулой « хитрости слабости », которая отображает глубину болгарского видения истории. В рассмотрении вопроса о корнях паломничества показано, как формировалось национальное сознание болгар. В методологическом плане это исследование представляет собой уточнение этнографического « наступления » на историческое « движение », что позволяет более ясно увидеть взаимное влияние устной традиции и исследованных записей. Оно является также рассмотрением логики связей между вымышленными мотивами и современными религиозными проявлениями.


VÉRITÉ Patrick
About the setting up of Malevič’s architectural system

RES 72/1-2

In 1924, at the fourteenth Venice Biennale, Malevič exhibits six ’planits’ (the name he gives to his architectural drawings) together with paintings of a Black Square, a Black Cross and a Black Circle. An analysis of these works must consider them as an ensemble and as works in dialogue with one another. Within Malevič’s suprematist system the straight line links the second and third dimensions. This straight line, the ’forming element’ of his plastic system, is the key to analyzing the relations between Malevič’s painting and his architectural drawings. Iťs the vector of his process. By compressing this line, Malevič constructs the square ; the intersection of the two lines yields the cross ; and by rotation of his prior configuration he arrives at the circle. Then transferred to the third dimension, this same element produces complex volumetric configurations. Malevič’s architectural drawings place the spectator in ’aerial’ space, each planit is viewed from below. At this point, his work passes beyond its purely visual role and enters into the spiritual sphere. The spectator is lifted out of terrestrial preoccupations and thus recognizes the philosophy of suprematist painting.


VIROLAINEN Maria
La langue anglaise de Nabokov en tant que phénomène de la littérature russe

RES 72/3-4

Le fait que Nabokov ait abandonné la langue russe pour la langue anglaise est considéré dans cette étude comme un événement historique pour la littérature russe, qui, dans le cadre de son histoire, a ses précédents et ses conséquences. On retrouve ces précédents non seulement dans des biographies concrètes d’écrivains mais aussi dans des sujets et gestes littéraires.
Dans la littérature russe du XIXe siècle, l’idée de l’abandon liée au refus de toute forme de vie antérieure est particulièrement prisée (comme, par exemple, le départ de Fedor Kuzmin ou le départ de Lev Tolstoj, etc.). Dans cette logique, « l’abandon de la langue » apparaît comme une variante de cette idée. Elle s’exprime en tant que sujet lyrique dans le poème de Mandelštam K nemeckoj reči et en tant qu’acte réel dans le destin de Dobroljubov. L’abandon d’une langue peut donc être considéré comme une transition vers une autre existence (Anderssein d’après Hegel). Xlebnikov décrit ainsi le glissement qui se produit de la parole vers le nombre (comme une autre dimension de l’existence du mot) et, après, du nombre vers la parole sacrée du zaum. L’abandon d’une langue et la transition vers une autre existence se produisent dans le but d’atteindre une transformation radicale.
En choisissant la langue anglaise pour écrire la Vraie Vie de Sebastian Knight, Nabokov crée, dans le cadre de son roman, le mythologème de son anglicisme personnel comme une forme de sa propre existence intime et linguistique. Il souligne de nouveau dans Ada que son anglais est une métamorphose du russe. La Russie elle-même et ses traditions prennent la dimension d’une autre existence.
La langue anglaise de Nabokov s’avère être un moyen de résistance face aux tendances conservatrices de la littérature russe de l’émigration qui s’efforce de sauvegarder les traditions d’une Russie disparue dans le néant. Mais, en même temps, cette attribution des traits d’une autre existence à la langue russe renie le renouvellement de la langue qui a lieu dans la Russie soviétique.
En tant que chaînon de transition d’un statut à un autre, cette forme d’existence se révèle être productive. Parfois, elle n’est pas perçue seulement comme un moment de transition, mais aussi comme une nouvelle qualité recherchée, un nouveau statut. On peut observer cette dernière tendance, pleine de dangers, dans la littérature russe héritière de l’influence nabokovienne.


WYLLIE Barbara
Популярная музыка в романе В. Набокова Лолита

RES 72/3-4

Музыка, важный элемент Набоковского искусства, до сих пор не удостаивалась внимания ученых. Причиной послужили высказывания писателя о его неспособности слушать и воспринимать музыку. Между тем, музыка, и особенно популярные песни исполняют важную художественную функцию в романе Лолита. Текст не оставляет сомнений, что Набоков изучал современную американскую музыку, желая сделать образ героини как можно реальнее и глубже обозначить конфликт между ней и Гумбертом Гумбертом. Особенно одна модная в те времена песня Франки и Джони типизирует столкновение Гумберта, Лолиты и Куильти. Сопоставление этой американской популярной песни с Кармен, которую поет Гумберт Лолите, позволяет не только выявить аналогию, но и рассматривать ее как своеобразный комментарий к теме мщения в романе.

La musique populaire dans Lolita de Nabokov ou Frankie and Johnny, une nouvelle clef pour Lolita ?

La musique n’est pas un élément dans l’art de Vladimir Nabokov qui a vraiment attiré l’attention des chercheurs. C’est parce que Nabokov, lui-même, a déclaré qu’il pouvait pas du tout écouter la musique, que ses oreilles et son cerveau n’était pas reliés. Mais, la musique, et précisément, la musique populaire joue un rôle très important dans son roman américain, Lolita. Il est clair que Nabokov a étudié les chansons populaires de l’époque pour créer sa jeune héroïne, et pour établir les dimensions du conflit qui caractérise les relations entre Humbert Humbert et Lolita. Outre la présence de la musique populaire américaine dans le roman, il y a une chanson contemporaine qu’on peut dire emblématise le combat entre Humbert Humbert, Lolita et Quilty : c’est la chanson traditionnelle Frankie and Johnny. Si l’on examine cette chanson et la chanson Carmen, que Humbert Humbert a chantée à Lolita, les similitudes entre les deux apparaissent de manière évidente et l’on peut considérer cette chanson américaine comme un commentaire sur l’histoire de vengeance dans le roman.