Partenaires

Sorbonne Paris IV CNRS


Rechercher

Sur ce site

Sur le Web du CNRS


Accueil du site

Résumés RES 82 - Fascicule 2

BRACQUENIER Christine
Université Charles-de-Gaulle – Lille 3
CNRS – Université Paris Ouest Nanterre La Défense

Is the Circumstantial Phrase a Facultative Element in a Russian Sentence ?

RES 82/2

Since the grammatical circumstance concept has been introduced, it has been considered as a facultative part of the sentence. In fact, it is frequently so if to do a strictly syntactic analysis, but when information and discourse coherence are concerned, the speaker nearly always has to express the circumstances if he wants the addressee to understand properly what the matter is. In this article we consider the cases when a circumstance expression is necessary on the syntactic level, too. The circumstantial phrase can be the Rheme of the utterance, and if the expression of place, time or reason is deleted, there is no utterance at all. But when the addressee already knows the circumstances, we wonder why the speaker considers it necessary to repeat the already known information. However, he does it when he thinks that the addressee might forget about these circumstances, when he wants to define a time and space framework in which the utterance will be correct ; when the sentence is built on a binary opposition, a circumstance expression is compulsory on the syntactic level. So, we can say the circumstantial phrase is not as facultative as it is usually said. And it may be compulsory in some situations.

Является ли обстоятельсто факультативным членом русского предложения ?

С тех пор, как появилось грамматическое понятие обстоятельства, оно считается факультативным членом предложения. Если проводить строго синтаксический анализ, обстоятельство действительно факультативно, но на уровне передачи информации и связности текста выражение обстоятельства почти всегда обязательно, чтобы адресат понял, о чём идёт речь. В настоящей статье рассматриваются те случаи, когда выражение обстоятельства обязательно и на синтаксическом уровне. Обстоятельство может быть ремой высказывания ; в таком случае, если устра¬нить указание на место, время или причину, то и не будет высказывания как такового. Но когда обстоятельство уже известно адресату, то почему же говорящий считает нужным повторить уже известную информацию ? Он делает это, когда думает, что адресат мог забыть об этих указаниях, когда он хочет определить пространственно-временные рамки, в которых высказывание будет истинным ; когда предложение строится на бинарной оппозиции, выражение обстоятельства обязательно и на синтаксическом уровне. Таким образом, обстоятельство не так факультативно, как это обычно утверждается. Иногда употребление обстоятельства строго обязательно.


FEUILLEBOIS Victoire
Université de Poitiers

The ‘Imaginary Germans’ of Osip Senkovsky and Vladimir Odoevskij A Case Study of Romantic Imitation

RES 82/2

This paper explores the question of the influence of German literature and thought on two prose writers of the romantic period in Russia, Osip Senkovskij and Vladimir Odoevskij. Besides the strong intellectual influence of Germany which, as it has been often argued, constitutes the core of Russian romanticism, the article investigates the im¬portance of being germanophile or germano¬phobiac in the modes of representation of the literary society during the 1820’s to the 1840’s. The point is to insist on the signi¬ficance of the German reference not only as a sign of intimate knowledge of a foreign culture from the part of the educated society, but also as a way of expressing literary moods and transcending them. This shift in conception allows us to stress that German allusions also take the form of non serious, mundane imitations, which is used both as an instrument of distinction and as a common ground for dialogue.

« Воображаемые Немцы »
О. Сенковского и Вл. Одоевского
Один пример романтического подражания

В данной статье рассматривается вопрос влияния немецкой литературы и философии на русских писателей романтического периода О. Сенковского и Вл. Одоевского. Критики часто утверждали, что сильное интеллектуальное влияние Германии составляет ядро российского романтизма ; через пример отношений между Одоевским и Сенковским, настоящая статья исследует особенную важность представить себя поклон¬ником германской культуры или наоборот германофобом в представлениях о себе и о своей литературной принадлежности. Наша цель – настаивать на значении упоминаний немецкой культуры не только как знак интимного зна¬ния иностранной культуры от части образованного общества, но также и как способ выразить литературные позы и превзойти их. Это изменение в концепции позволяет нам подчеркивать, что ссылки на немецкую культуру тоже принимают форму не серьезных, тривиальных имитаций, используемых в одно и то же время инструментом различия и точкой соприкосновения и диалога.


GALMICHE Xavier
Université Paris-Sorbonne

RES 82/2

A Europe Full of Dunces
The Neo-Abderas in Central Europe or the Concession to Triviality

The city of Abdera, famous in the Antiquity for the idiocy of its inhabitants, was first made popular by the philosopher Lucian, before being rediscovered in Europe during the Renaissance and till the end of 18th century. Indeed, all Western cultures took over this motif to vilify the villenies of epigonism and snobism, peculiar to 18th century phi¬listines, to 19th century petty bourgeois (and to those to be later known in French culture as ‘ploucs’ – hicks). But the motif operated with quite a distinct efficiency in the Central European context. One of its exemplifications originates from German Aufklärung writer Christoph Martin Wieland, author of The Abderites (1774), which argument was to be adapted in the first decades of the 19th century in other modern national contexts and languages : these ‘Neo-Abderas’ are the German Krähwinkel, Hungarian Peleske, Czech Kocourkov, Polish Ciemnogród, and so forth. This article scrutinizes the constellation of these acclimatizations and variations in Vormärz Central Europe. It aims at delineating a corpus of texts, especially in the field of the farce (in German, of course, from Kotzebue to Nestroy, but also in the cases of the Slovak writer Ján Chalúpka and Serb Jovan Sterija Popović), and of the humorous writings from heroicomic poems to the proses to be found in the nascent satirical press, mainly in Hungarian (József Gvadányi and József Gaál), Polish (Ignacy Krasicki), Czech (Josef Jaroslav Langer and Josef Kajetán Tyl but also František Jaromír Rubeš). Modes and processes of caricatural representations are analyzed in connection with the Neo-Abderas, a significant step of the satirical tradition, which has been so far unfairly neglected by critics. They will be apprehended in two linked dimensions : as a socio-political ‘anti-myth’, since the neo-abderitan comic can be seen as the systemic counterpart to a ‘serious’ discourse on national identities, but also as an aesthetical temptation : the triviality they carry compels writers to kick into their own romantic pathos, anticipating the taste for kitsch and plebeian style in literary practices.

Evropa plná hlupáků
Neoabdérství ve střední Evropě aneb Přizpůsobit se trivialitě

Město Abdéry, proslulé v antice hloupostí svých obyvatel, se stalo terčem ironických komentářů filozofa Lukiána ; jakožto „město hlupáků“ bylo v Evropě znovuobjevováno od renezance do konce 18. století. Abdérský motiv se pro všechny evropské kultury stal příležitostí k zesměšnění epigonství a snobismu, typických pro „šosáky“ 18. století, pro „maloměšťáky“ 19. století (a pro ty, jež francouzská kultura nazývá „ploucs“). Zvláštní účinnosti však nabyl při aktualizacích ve střední Evropě. Jeho nové uchopení je spojováno s osvícenským spisovatelem Christophem Martinem Wielandem, především s jeho románem Abdéřané (1774), jehož obsah byl v prvních desetiletích 19. století ztvárněn v národních kontextech a jazycích : „Novými Abdérami“ jsou německý Krähwinkel, maďarský Peleske, český Kocourkov, polský Ciemno¬gród atd. V této stati se zaměřujeme na rozbor těchto adaptací a variant v před¬březnové střední Evropě. Sestavili jsme korpus textů s tímto tématem, který je založen zejména na fraškách (v první řadě německých, od Kotzebueho k Nestroyovi, ale i slovenských – Ján Chalupka, a srbských – Jovan Sterija Popović) a na humoristických textech od heroikomiky k prózám začínajícího satirického tisku (hlavně maďarských – József Gvadányi a József Gaál, polských – Ignacy Krasicki a českých – Josef Jaroslav Langer a Josef Kajetán Tyl, ale i František Jaromír Rubeš). Rozebírá způsoby a postupy karikatury spojené s Novými Abdérami, které byly významnou etapou dnes neprávem opomíjené satirické tradice. Snaží se je chápat ve dvojí dimenzi : jako sociopolitický „antimýtus“, neboť neoabdérská komika může být považována za systémovou protiváhu „vážného“ diskurzu o národních identitách, ale i jako estetické pokušení : Nové Abdéry jsou nositeli triviality, jíž se přizpůsobili autoři, kteří tak potlačují vlastní romantický patos a zároveň anticipují integraci kýče a stylizací plebejství do literárních forem.


KRIVKO Roman Nikolaevič
Université George-Auguste, Göttingen
Académie des sciences de Russie, Moscou

RES 82/2

Translation, Paraphrase and Metrics in Old Church Slavonic Kontakia.

I. Metrics of Old Church Slavonic Poetry A Critical Survey of Studies of the 19th-21st Centuries

The main goal of the paper is to describe two main trends concerning the metrics of Old Church Slavonic liturgical and paraliturgical poetry. The first trend was established by Aleksej Ivanovič Sobolevskij at the beginning of the 20th century, who studied the metrics of ‘Old Church Slavonic poems’, comparing them with Byzantine models and counterparts. The second one has been repre¬sented by numerous articles by Roman Jacobson and his disciples and followers, who considered Old Church Slavonic hymnography to be influenced by folk poetry and inspired by the independent and original spirit of Slavonic writers. This led scholars in the middle and third quarter of the 20th century upon both sides of the ‘Iron Curtain’, to a so-called ‘philological estrangement’ from the main question, and also contributed to introduce the theory of the so-called ‘kontakarian, or prayer, verse’ in Church Slavonic literature, which has nothing to do with the metrics of Byzantine hymnography. In order to correctly study the metrics of Old Church Slavonic hymno¬graphy, one should first establish the rules and laws of adaptation of Byzantine metric models on Slavonic ground regarding musical performance of liturgical hymns and the different translation techniques applied by early Slavonic writers and ‘bookmen’. Recent studies in which the problem of Old Church Slavonic metrics is methodologically and correctly solved are analyzed in the present paper. The metric hymnographic and paraliturgical compositions have comprehensively been observed.

Traduction, paraphrase et métrique dans les kontakia slavons

I. La métrique de la poésie slavonne dans les travaux des XIXe, XXe et XXIe siècles

L’article décrit deux orientations fondamen¬tales apparues dans l’étude de la métrique de la poésie slavonne liturgique et parali¬turgique. La première prend forme dans les travaux d’Aleksej Ivanovič Sobolevskij, qui examina la métrique « des anciennes poésies religieuses » en les confrontant à leurs modèles byzantins. La seconde fut fondée par Roman Jakobson, qui voyait dans la métrique de l’hymnographie religieuse slavonne des liens avec la poésie folkorique. C’est cette seconde orientation qui s’est développée pendant de nombreuses années, ce qui eut pour effet l’« isolement philologique » de la question, de part et d’autre du rideau de fer, au cours du troisième quart du XXe siècle. Cet « isolement » donna lieu en particulier à des représentations erronées du « vers du kondak, ou vers liturgique », selon lesquelles celui-ci n’aurait rien de commun avec la métrique du kontakon byzantin. La solution philologique correcte de cette question consiste à mettre au jour les lois d’adaptation de la métrique byzantine en terrain slave en relation avec l’interprétation musicale des hymnes liturgiques, et en replaçant cette étude dans le cadre de l’histoire de la traduction vers le slavon. L’article présente un aperçu des études récentes qui apportent une solution correcte à l’histoire de la première métrique slavonne. Il fournit également la liste des textes hymnographiques et paraliturgiques qui reproduisent la métrique de leurs modèles byzantins.


ROMOLI Francesca
Université d’Urbino

RES 82/2

The Vita of Ioann from Novgorod
Genesis of the Text and Hagiographic Function

The article focuses on the Vita of Ioann from Novgorod (Žitie Ioanna Novgorodskogo), a document composed in Novgorod at the end of the 15th century. The author considers the text within the historical context of its gene¬sis and analyzes its literary form and function. In the middle of the 15th century Archbishop Ioann (1165-1186) became the symbol of Novgorod independence in the face of the centralizing policy of the Muscovite State. Evfimij II (1428 [1434]-1458) founded the local cult and ordered Paxomij the Serb to compose a liturgical office in celebration of the Ioann’s memory. The gathering and literary (re-)elaboration of some ancient, pre-existing tales about Ioann began then, and these materials were included in the Vita. The Vita of Ioann (in its main redaction) is composed of three different parts : the Story about the sign of the Mother of God (Skazanie o Znamenii Bogorodicy), the Narration of Ioann’s journey from Novgorod riding the devil (Povest´ o putešestvii Ioanna Novgorodskogo na bese), and the Sermon on the discovery of the relics of the Saint (Slovo o projavlenii moščej svjatogo). Their inclusion in the biography created an apparently anomalous vita. Textual analysis shows the repetition and the unifying role of some topics (i.e. miracles) and the lack of others. Above all, however, the analysis of the Vita of Ioann establishes its substantial regularity, accurate elaboration, and conformity to the paradigms of traditional hagiography. In the 16th century the Vita of Ioann was included in metropolitan Makarij’s Velikie minei chetii.

Житие Иоанна Новгородского
История текста и его агиографическая функция

В статье рассматривается вопрос о происхождении и литературной функции Жития Иоанна Новгородского. Произведение было составлено в Новгороде в конце XV века. Процесс его возникновения тесно связан с культурно-политической обстановкой города в середине XV века, когда архиепископ Иоанн (1165-1186) стал символом независимости от Москвы. Тогда Евфимий II (1428[1434]-1458) установил Иоанну празднование и поручил логофету Пахомию сочинить слово похвальное в честь его. В тот же период начали собирать и обрабатывать уже существующие рассказы о Иоанне, которые потом стали частями его Жития. Житие Иоанна (основная редакция) состоит поэтому из некоторых раньше независимых частей : Сказание о Знамении Богородицы, Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе и Слово о проявлении мощей святого. Включение этих рассказов в житийное повествование могло оказывать влияние на структуру произведения. Анализ текста показывает, однако, что Житие является типичным в своём роде произведением, так как в нём представлены почти все темы традиционной агиографической схемы. В XVI веке Житие Иоанна было включено в Великие минеи четии митрополита Макария.


VLASSOV Sergueï
Université de Saint-Pétersbourg

RES 82/2

V. K. Trediakovskij and the French Theories About the ‘Good Usage’ During the 17th and 18th Centuries

This article questions a rather widespread interpretation of the ‘Good Usage’ as seen by the early Trediakovskij. According to this interpretation, which is curiously based on a statement of the late Trediakovskij, the ideas of the young Russian scholar were dependent on Vaugelas and Buffier’s theories concerning ‘Good Usage’. Several elements from Trediakovskij’s biography and his conception of rational purism speak more in favour of a direct influence on the late, but also on the early Trediakovskij, of the linguistic theories of the supporters of Port-Royal. Our study also brings into relief the different sources of Trediakovskij’s Discourse on Eloquence (1745) and the hidden controversy between the Russian philologist and Bernard Lamy’s ideas on the origin of the diversity of individual styles.

В. K. Тредиаковский и французские теории правильного языкового употребления XVII-XVIII веков

В настоящей статье подвергается пересмотру бытующее до сих пор мнение о происхождении концепции языковой нормы у молодого Тредиаковского. Согласно этому мнению, основанному, впрочем, на одном высказывании зрелого Тредиаковского, взгляды русского ученого в молодости восходят к теориям правильного упо¬требления (bon usage) Вожла и Бюфье. Ряд фактов биографии Тредиаковского и его концепция рационального пуризма свидетельствуют о непосредственном влиянии не Вожла и Бюфье, а языковой теории Пор-Рояля и его сторонников не только на зрелого, но и на молодого Тредиаковского. Особое внимание уделено в статье возможным источникам Слова о […] витийстве (1745) Тредиаковского и скрытой полемике русского филолога со взгля¬дами Бернара Лами на происхож¬дение разнообразия индивидуальных стилей.