Partenaires

Sorbonne Paris IV CNRS


Rechercher

Sur ce site

Sur le Web du CNRS


Accueil du site

Résumés RES 79 - Fascicule 4

GANAPOLSKAYA E. V.
Université polytechnique de Saint-Pétersbourg

RES 79/4

What is ‘мантифолия’ and why is it with Vinegar (с уксусом) ?

The article is dedicated to the meaning of expression ‘мантифолия с уксусом’, used by Anton Čexov in his Ward № 6. The research also shows that this expression is very significant for the psychological portrait of one of the central characters of the story – Dr. Xobotov.
At first sight the expression ‘мантифолия с уксусом’ is the author’s contamination of two French idioms (folie mantique and manteau (habit) (doublé) de vinaigre). However the appearing of every fact of the language has several reasons. So analyzing the process of ‘мантифолия с уксусом’ formation we took in consideration the functioning and evolution of several other words and expressions, connected by numerous associations in the system of Russian language.

Почему мантифолия с уксусом ?

Статья посвящена проблеме определения значения выражения « мантифолия с уксусом », употребленного А. П. Чеховым в повести Палата № 6 и являющегося одним из центральных в психологическом портрете одного из героев.
На первый взгляд, выражение « мантифолия с уксусом » есть результат контаминации двух французских оборотов (folie mantique and manteau (habit) (doublé) de vinaigre). Однако возникновение каждого языкового явления имеет несколько причин Поэтому, анализируя процесс появления этого чеховского выражения, мы приняли во внимание функционирование и эволюцию ряда других слов и выражений, связанных между собой системой ассоциативных смыслов.


KOKOCHKINA Irina
Université Paris-Sorbonne

RES 79/4

Resultative Constructions in Russian and in French
Some Hypotheses

In this paper, we will try to bring out some of the semantic constraints which determine the formation of the resultative participial constructions in these two languages. Our approach consists in putting in evidence several criteria which explain tendencies proper to each language, beginning with semantic properties of different classes of verbs able or not to have resultative.

Результатив в русском и французском языках
Нecкoлькo гипотез

Целью данной статьи является дать ответ на вопрос, какие семантические критерии предопределяют возможность образования конструкций с результативным значением в русском и во французском языках. В качестве примера приводятся различные семантические классы глаголов.


LANDRY Tristan
Université de Sherbrooke, Québec

RES 79/4

Socialist Realism as a Survival Strategy : Readers’ Letters about Nikolaj Ostrovskij’s How the Steel Was Tempered

From the very beginning of his career as a writer, Nikolay Ostrovsky (1904-36) received hostile criticisms of his style, which was described as ‘coarse,’ and which led some observers to conclude that his success was due more to his prowess as a soldier than to his talents as a writer. But his success was incontrovertible. Readers rushed to buy his book How the Steel Was Tempered, despite the absence of publicity when it appeared. What accounts for the extraordinary success ? Readers’ letters contained in the Russian State Archive of Literature and Art (RGALI) can help us answer this question. Over the past ten years there have been many studies in which scholars have sought the organizational basis of socialist realism as an esthetic, putting the literariness of the work before its political character. It certainly seems logical, since esthetics is not just a question of production but also of consumption (Jauss, Iser, Lotman), that this program of research should also include the acceptance of the texts, their reception by the readers.

Le réalisme socialiste comme stratégie de survie Les lettres de lecteurs à propos de Comment l’acier fut trempé de Nikolaj Ostrovskij

Dès les débuts de sa carrière d’écrivain, Nikolaj Ostrovskij (1904-1936) a reçu de sévères critiques pour son style, qui était décrit comme « grossier » et qui avait mené certains observateurs à conclure que son succès était dû davantage à ses prouesses en tant que soldat qu’à ses talents d’écrivain. Mais son succès était indéniable. Les lecteurs se précipitaient pour acheter son livre Comment l’acier fut trempé (Kak zakaljalas´ stal´), malgré l’absence de publicité au moment de sa publication. Qu’est-ce qui peut expliquer ce succès extraordinaire ? Les lettres de lecteurs contenues dans les Archives d’État de l’art et de la littérature de la Fédération de Russie (RGALI) peuvent nous aider à répondre à cette question. Au cours des dix dernières années, de nombreuses études ont exposé la structure du réalisme socialiste pris comme esthétique, mettant la littérarité de l’œuvre devant son caractère politique. Puisque l’esthétique n’est pas qu’une question de production mais aussi de consommation (Jauss, Iser, Lotman), il paraît logique que ce programme de recherche inclue également la réception de ces textes par les lecteurs, de façon à développer le portrait déjà saisissant que nous avons de la littérature soviétique.

Социалистический реализм как стратегия выживания : письма читателей о Как закалялась сталь Николая Островского

Сначалa своей писательской карьеры, Николай Островский (1904-1936) получил строгие критики за свой стиль, который был описан как « груб » и некоторыe наблюдатели считали, что успех его был обязан больше его подвигам в качестве солдата чем его талантам писателя. Но успех был бесспорен. Читатели устремлялись чтобы покупать книгу, Как закалялась сталь, несмотря на отсутствие рекламной шумихи во время ее публикации. Что может объяснить этот чрезвычайный успех ? Письма читателей, содержавшиеся в Государственных архивах искусства и литературы Федерации России (RGALI) могут нам помочь отвечать на этот вопрос. В течение последних десяти лет, многочисленные публикации показали структуру социалистического реализма, как эстетика, помещающая литературность произведения перед его политическим характером. Потому что эстетика не только вопрос продукции а также потребления (Jauss, Iser, Lotman), кажется логическим, чтобы эта исследовательская программа включила также получение этих текстов читателями.


LE FEUVRE Claire
Université Marc-Bloch (Strasbourg)

RES 79/4

On Verbal Dual Endings in Slavic

The dual ending of the third person -ta in Old Church Slavonic (especially in the Bulgarian tradition) and Old Russian, replacing the older ending -te (still found in OCS), is traditionally assumed to be analogical after the nominal dual ending -a. However, the process is more complex : ultimately the ending -ta is that of the second person dual, transferred to the third person to avoid the homophony between -te (third person dual) and -te (second person plural). This first step amounts to a neutralization of the personal opposition within the verbal paradigm. It is common to OCS and Old Russian. Then, because -ta was homophonous with the nominal dual ending -a, in periphrastic verbal forms such as the perfect, which combine a nominal form (the participle) and a verbal form (the auxiliary), the ending -ta in šьla jesta was reinterpreted as identical with the -a of ”sьla, that is, as an ending of a masculine dual, and thereby acquired the category of gender (which is normally alien to verbal forms), hence the new third person dual ending -t”e with a feminine subject in some OCS manuscripts, after the nominal feminine dual -”e. Only this second step involves an interaction between the verbal and nominal inflectional systems. It is specific to OCS, and is not attested in Old Russian.

O глагольних окончаниях двойственного числа в славянском

Окончаные дв.ч. 3-го лица - в старославянском и в древнерусском, вместо орихинального -tе, обычно считают аналогичим, под влиянием окончания дв.ч. именного склонения -а. Это наверно не точное обяснение. Окончание -tа - окончание дв.ч. 2-го лица, перенесено в 3-е лицо за то, чтобы различить окончание дв.ч. 3-го лица -tе от окончания мн.ч. 2-го лица -tе, которые совпали. Это первое изменение произошло и в древнерусском и в старославянском, и состоит в нейтрализации личной оппозиции внутры глагольной системы. Потом произошло в старославянском только (а не в древнерусском) второе измененые : новое окончание дв.ч. 3-го лица -tа, похоже на окончание дв.ч. мужского рода именного склонения в перифрастических глагольных формах, особенно в перфекте (”sьla jesta), было анализировано как окончание мужского рода. Так в спряжении дв.ч. возникла категория рода, хотя род не глагольная категория : следовательно, возникла и новая форма дв.ч. 3-го лица -t”e с субъектом женского рода. Только в этом втором изменении было воздействие между двумя системами, глагольной и именной.


MARCADÉ Jean-Claude
Institut d’esthétique des arts contemporains
C.N.R.S. — Université Paris 1 – Panthéon-Sorbonne

RES 79/4

Nikolaj Berdjaev and Sergej Bulgakov confront Picasso

Very early on, Russian critics and thinkers began to contemplate a new form of art, conventionally named ‘Cubism,’ consisting of a geometrization of the objective world. The most illustrious exponent of this new form was Spanish painter Pablo Picasso. In 1914, two representatives of Russian religious philosophy, N. A. Berdjaev and S. N. Bulgakov, dedicated articles to Picasso. In the present essay, the author attempts to bring to light the main elements of the reception of Picasso’s work by the two Russian thinkers.
He also highlights the influence of the analyses of French critics and essayists, particularly Jacques Rivière, on them. The author then examines Berdjaev and Bulgakov’s responses to the 1913 exhibition of S. I. Ščukin’s famous collection of French art, which took place in his mansion and was dominated by the works of Matisse and Picasso. Berdjaev and Bulgakov recognize Picasso’s genius, but for them, it is a demonic genius that distorts all notions of Beauty.
Looking back to the magnificent examples of the Renaissance, Berdjaev laments the loss of everlasting embodied beauty and the distortion of the female form. He insists that Picasso’s work is not the beginning of a new art, but the end of an entire era in which the beauty of the flesh was the measure of art.
For his part, Bulgakov speaks about ‘the corpse of beauty’ and the abominable, scandalous, diabolical work of Picasso. For him, as for Berdjaev, the artistic form is not subject to fundamental transformation, and both see in Cubism and Futurism a ‘crisis of art’, a sort of illness. The Russo-Ukrainian painter and theorist A. Grischenko, however, correctly noted that the problem is not a ‘crisis of art’, but a crisis of the approach to art.
Despite their overall negative reaction to Picasso’s work, Berdjaev and Bulgakov took his creation of a new world vision seriously. It is interesting and paradoxical to note that the debate that took place at the beginning of the 20th century over the corporeal measure of art, as opposed to its dematerialization, re-appeared at the end of the century, particularly in the work of essayist Jean Clair. Clair, until recently director of the Picasso Museum in Paris, began to lead a war against abstraction and conceptual art in the name of this same corporeal measure of art, the perfect example of which is the author of Les Demoiselles d’Avignon…

Николай Бердяев и Сергей Булгаков встречают Пикассо

Очень рано русские критики и мыслители стали размышлять над новой формой, условно названной « кубизмом » и представляющей собою геометризацию предметного мира. Самым ярким выразителем этой новой формы являлся Пикассо. Именно ему посвящаются в 1914 году статьи двух представителей русской религиозной философии, Н. А. Бердяева и С. Н. Булгакова. В настоящем очерке автор старается выявить главные элементы рецепции творчества Пикассо обоими русскими мыслителями.
Подчеркивается влияние на них анализов французских критиков и эссеистов, особенно Жака Ривьера.
Затем рассматриваются отклики Бердяева и Булгакова на выставку в особняке коллекционера С. И. Щукина его знаменитого собрания французского искусства в 1913 году, где преобладали картины Матисса и Пикассо. Бердяев и Булгаков признают гениальность Пикассо, но для них это демоническая гениальность, искажающая все понятия о Прекрасном.
Бердяев сетует об утрате вечной воплощенной красоты, об искажении образа женщины, ссылаясь на великолепные примеры Возрождения. Бердяев настаивает на том, что творчество Пикассо не является началом нового творчества, а концом целой эры, когда красота плоти была критерием искусства.
Со своей стороны, Булгаков говорит о « трупе красоты », о гнусном, безобразном, бесовском творчестве Пикассо. Для него, как и для Бердяева, художественная форма не подлежит коренному преобразованию. Они видят в кубизме и в футуризме « кризис искусства », своего рода недуг, а русско-украинский живописец и теоретик А. Грищенко правильно отметил, что дело не в « кризисе искусства », а в кризисе подхода к искусству.
Несмотря на глобальное отрицательное отношение к творчеству Пикассо, Бердяев и Булгаков приняли всерьез создание им нового видения мира.
Любопытно и парадоксально отметить, что спор начала XX века о плотском измерении искусства, противопоставленном его дематериализации, вновь выдвинулся в конце этого же века, в частности в лице эссеиста Жана Клэра, директора до последнего времени парижского музея им. Пикассо, который стал вести войну против всякой абстракции и концептуального искусства, во имя именно этого плотского измерения искусства, образцом которого является автор Авиньонских девиц…


SANTOS MARINAS Enrique
Université Complutense de Madrid

RES 79/4

The Vocabulary Related to the Navigation in Old Church Slavonic and Old Russian

This article is the result of a research on the vocabulary related to the navigation in Old Church Slavonic and Old Russian, and concretely on the semantic subdomains « boats », « parts of boats » and « crew of boats ». With this aim, we analyzed several religious and historiographical works of both Southern and Eastern Slavic origin : the four ‘canonical’ OCS Gospel manuscripts (Zographensis, Marianus, Assemanianus and Savvina kniga), the Codex Suprasliensis, the Apostolos Strumički, the Povest´ vremennyx let, the Old Russian translations of the Byzantine chronicle of Georges the Monk and of the Christian Topography of Cosmas Indicopleustes, as well as the three main editions of the Russian Bible (Gennadian, Ostrog and Synodal). First of all, we observed that in the translations from Greek the words korabl ; ‘ship’ and lod ;º ‘boat, small boat’ are used in a generic sense, while in the original Russian chronicles their meaning is more specific. Secondly, we found a majority of loanwords from Greek, besides some loanwords of Scandinavian and Baltic origin in Old Russian. And finally, we showed how the study of the vocabulary of shipping in Old Church Slavonic and Old Russian, together with the evidence of the historical sources, would allow us to reconstruct the whole evolution of shipbuilding among the Eastern Slavs.

El léxico relativo a la navegación en antiguo eslavo y antiguo ruso

Este artículo es el resultado de una investigación sobre el vocabulario relativo a la navegación en antiguo eslavo y antiguo ruso, y más concretamente, sobre los subcampos semánticos « barcos », « partes de barcos » y « tripulantes de barcos ». Para ello, hemos analizado varias obras de carácter eclesiástico e historiográfico de origen eslavo meridional y oriental : los cuatro manuscritos que contienen la traducción de los Evangelios en antiguo eslavo « canónico » (Zographensis, Marianus, Assemanianus y Savvina kniga), el Codex Suprasliensis, el Apostolos Strumički, el Relato de los años pasados (Povest´ vremennyx let), las traducciones en antiguo ruso de la crónica bizantina del Continuador de Jorge el Monje y de la Topografía cristiana de Cosme Indicopleustes, así como las tres ediciones principales de la Biblia rusa (Gennadij, Ostrog y Sinodal). En primer lugar, hemos observado que en las traducciones del griego las palabras korabl ; « barco » y lod ;º « barca » se usan en un sentido genérico, mientras que en las crónicas rusas originales su significado es más específico. En segundo lugar, hemos encontrado una mayoría de préstamos del griego, y sólo unos pocos préstamos de origen escandinavo o báltico en el antiguo ruso. Por último, hemos mostrado cómo el estudio del léxico relativo a la navegación en antiguo eslavo y antiguo ruso, junto con el testimonio de las fuentes históricas, nos permitiría reconstruir toda la evolución de la fabricación de barcos entre los eslavos orientales.


SIMONATO Elena
Section de langues et civilisations slaves
Université de Lausanne

RES 79/4

The Applied Phonology of the “Language Builders” in the USSR in the 1920’s

Our paper proposes a study of a topic of history of phonology in the USSR. We base it on the analysis of a very few known conception, the phonologic doctrine of Soviet linguists involved in the “language building” (Jakovlev, Polivanov, Suxotin). Their phonologic approach goes back to Baudouin de Courtenay and to Ščerba. But it has its own practical aims : elaboration of scripts for unwritten languages of Caucasus region. It is an ‘applied phonology’. The paper analyses their approach and the filiation Baudouin de Courtenay- Ščerba-Jakovlev-Troubetzkoy.

La fonologia applicata degli « edificatori linguistici » nell’ URSS negli anni 1920

Il nostro articolo analizza un episodio della storia della fonologia nell’URSS. Al centro della nostra analisi si trova la visione del fonema sviluppata dai linguisti sovietici coinvolti nell’edificazione linguistica (Jakovlev, Polivanov, Suxotin). Il loro approccio risale alla dottrina di Baudouin de Courtenay e di Ščerba trasformandosi in una fonologia pratica ed « applicata ». Il nostro articolo rappresenta un tentativo di seguire il rapporto tra le dottrine fonologiche di Baudouin de Courtenay, di Ščerba, di Jakovlev e quella di Troubetzkoy.