Partenaires

Sorbonne Paris IV CNRS


Rechercher

Sur ce site

Sur le Web du CNRS


Accueil du site

Résumés RES 83 - Fascicule 2-3

D’une culture à l’autre  : la traduction des cultures
Cultural transition


BREUILLARD Sabine
Bibliothèque Tourguéniev, Paris

RES 83/1-2

Miljukov, la démocratie et la question de l’antisémitisme

Quelle que soit l’époque de son activité politique, Miljukov a toujours combattu l’antisémitisme. Vinaver, Gruzenberg, Tsetlin, grands noms de l’intelligentsia juive russe de l’émigration, étaient ses plus proches amis. Avant la révolution, le parti cadet, qu’il avait fondé en 1905, comptait beaucoup d’intellectuels juifs, au point d’être accusé de mener une politique pro-juive.
Avant 1917, Miljukov s’est battu à la Douma contre l’antisémitisme tsariste. Après 1921, à Paris, il combat une nouvelle forme d’antisémitisme née dans les rangs d’extrême droite de l’émigration qui accusaient les Juifs d’être à l’origine de la révolution bolchevique. À partir de 1923, après la réédition des Protocoles des sages de Sion, Miljukov engagera sa responsabilité d’historien, et ira au tribunal de Berne en 1934 démontrer qu’il s’agissait d’un faux.
On montre combien sa lutte contre l’antisémitisme quelle qu’en soit la forme, ne faisait qu’un avec son combat pour la démocratie en Russie.

Miliukov, Democracy and the question of anti-Semitism

Whatever the time of his political activity Miliukov has always fought anti-Semitism. Vinaver Gruzenberg, Tsetlin, big names of the Jewish intelligentsia of the Russian emigration, were his closest friends. Before the revolution, the Kadet party he founded in 1905, had many Jewish intellectuals, to the point of being accused of conducting pro-Jewish politics.
Before 1917, Miliukov fought at the tsarist Duma against anti-Semitism. After 1921, in Paris, he fights a new form of anti-Semitism, born in the ranks of the extreme right of emigration, which accused the Jews of being the cause of the Bolshevik revolution. From 1923, after the reissue of The Protocols of the Elders of Zion, Milioukov will be liable as a historian. He will go to court in Bern in 1934 and demonstrate that it was a fake.
We show how the struggle against anti-Semitism in any form whatsoever, was inseparable from his fight for democracy in Russia.

Милюков, демократия и вопрос об антисемитизме

В любое время его политической деятельности, Милюков всегда боролся с антисемитизмом. Винавер, Грузенберг, Цетлин, громкие имена еврейской интеллигенции русской эмиграции, были его близкими друзьями. До революции, в кадетской партии, которую он основал в 1905 году, было много еврейских интеллигентов, тaк что ee обвиняли в проведении про-еврейской политики.
До 1917 года Милюков выступaл в царской Думe против антисемитизмa. После 1921 года в Париже он борется с новой формой антисемитизма, которaя родилaсь в рядaх ультрa-правой эмиграции, обвинявшей евреев в том, что они причина большевистской революции. С 1923 года, после переиздания Протоколов сионских мудрецов, Милюков будeт выступaть как историк. В 1934 году, он пошeл в суд в Берн и доказaл, что Протоколы фальшивка.
Мы покажем, как eго борьба с антисемитизмом, кaкую бы форму она ни принимала, была глубоко связaнa с его борьбой за демократию в России.


KOČETKOVA Natalia Dmitrievna
Maison Pouchkine, Académie des sciences, Saint-Pétersbourg

RES 83/1-2

Книга Дрё дю Радье Dictionnaire d’Amour в русском переводе

Книга Ж.-Ф. Дрё дю Радье (J.-F. Dreux du Radier, 1714-1790) Dictionnaire d’Amour, dans lequel on trouvera l’explication des termes les plus usités dans cette langue (1741) была переведена на русский язык в 1768 году под названием « Любовный лексикон » А. В. Храповицким (1749-1801). Французский автор иронически толковал целый ряд понятий, использовавшихся в светском обиходе. Переводчик перестроил композицию всей книги, чтобы статьи располагались в русском алфавите. Храповицкий существенно сократил « Лексикон », переводя далеко не все. Он нередко сокращал или дополнял выбранные им статьи, внося в них элементы русификации. Не стремясь к буквальному переводу, Храповицкий по-своему интерпретировал отдельные понятия (статьи Vertu « Добродетель », Aimer « Любить » и др.). « Любовный лексикон » Храповицкого был переиздан в 1779 году Н. И. Новиковым, неоднократно высмеивавшим в своих журналах щеголей и щеголих и их особый язык. При всем своем критическом отношении к галломании Храповицкий по-своему воспринял культуру французского остроумия, востребованную русскими читателями.

Dictionnaire d’Amour by J.-F. Dreux du Radier translated into Russian

The Dictionnaire d’Amour, dans lequel on trouvera l’explication des termes les plus usités dans cette langue (1741) by J.-F. Dreux du Radier, (1714– 1790) was translated into Russian in 1768 by A. V. Xrapovickij (1749–1801) with the title Ljubovnyj leksikon. The French author had ironically interpreted some notions in use in the high society. The translator changed the composition of the whole book in order to respect the Russian alphabet. Xrapovickij considerably shortened the Russian version of the Dictionnaire. He often shortened or completed the chosen articles, adding elements of russification. Not seeking a literal translation, Xrapovickij interpreted in his way some notions (articles « Vertu » – « Dobrodetel´ », « Aimer » « Ljubit´ » at alias). « Любовный лексикон » by Xrapovickij was reedited in 1779 by N. I. Novikov who often derided the dandies and women of fashion and their peculiar language in his reviews. In spite of his strongly critical attitude towards the Gallomania, Xrapovickij apprehended the culture of the French wit, asked-for by Russian readers.


LANNE Jean-Claude
Université Jean Moulin – Lyon 3

RES 83/1-2

Commentaire d’un poème de V. Xlebnikov (« V ètot den′ golubyx medvedej… »)

Les poèmes réputés hermétiques possèdent l’étrange propriété d’éclairer, mieux que les poèmes dits intelligibles, le fonctionnement du discours poétique et d’en manifester la forme. Dans cet article où est proposée une analyse du poème de V. Xlebnikov « В этот день голубых медведей… », la forme du poème comme système de discours se donne comme un ensemble de relations tissées entre différents éléments qui varient selon le niveau d’analyse choisi. Le poème est précisément cette structure sui generis grâce à laquelle les vocables anciens se transmuent sémantiquement en acquérant des valeurs nouvelles. La signification de l’ensemble se dégage de différentes séries relationnelles, mais elle demeure virtuelle, plurielle et ne saurait s’exprimer dans une idée ou un concept. Devant un poème abstrait, le commentaire doit refuser tout coup de force herméneutique et sobrement se contenter de préparer l’accueil d’une parole superbement repliée sur son inexpugnable ipséité « futurienne ».

V. Xlebnikov : An Analysis of the Poem « V ètot den′ golubyx medvedej »

Hermetic poems have a strange property : better than the so called intelligible poems they throw light on the inner functioning of the poetic world. In this article is tentatively made an analysis of Khlebnikov’s poem “V ètot den′ golubyx medvedej…”, a piece in which the form appears to be a strongly regulated system of connections between various elements. Inside that highly sophisticated cluster the usual words acquire new semantic values and new shades of meaning. If a seemingly logical meaning of the whole may be built up, it remains to a wide extent hypothetical and rather indefinite and “diffused”. The commentary of an abstract futuristic work has to be restraint and sober, and its only duty is to make easier the reception of the beautiful futuristic “self-contained word”.


MERVAUD
Université de Rouen – Haute-Normandie

RES 83/1-2

Pierre le Grand en France : les récits de Voltaire.

Les deux récits de Voltaire sur le séjour parisien de Pierre le Grand mettent l’accent, plus que Saint-Simon, sur l’aspect culturel du voyage du tsar. Mais ils ne donnent qu’une idée imparfaite du nombre et de la diversité incroyables de ses visites.

Peter the Great in France : The Accounts by Voltaire

In both accounts that he wrote of Peter the Great’s time in Paris, Voltaire emphasises, more so even than Saint-Simon, the cultural aspects of the royal journey.The resulting picture nevertheless does not do justice to the sheer number and diversity of the czar’s visits.


NERCESSIAN Anne
CNRS

RES 83/1-2

Boire le thé à la mode des marchands

Les peintres russes ont souvent représenté des marchands buvant leur thé dans une soucoupe (Perov, Kustodiev). Mais d’où vient cette habitude ? Les manuels de savoir-vivre l’interdisent (Grimod de la Reynière, baronne Staffe), ce qui montre que c’était une pratique répandue. La littérature s’en fait l’écho de Molière à Flaubert. En Russie, cette habitude résulte des bonnes manières inculquées par des précepteurs et gouvernantes français de modeste origine aux enfants de marchands de modeste envergure.

The Russian Merchants’ Way of Drinking Tea

Scenes showing people drinking tea from a saucer are rather common in Russian painting (Perov, Kustodiev, etc.). But what is the origin of this habit ? French handbooks of good manners of the 19th century advise strongly against it (Grimod de La Reynière, baronne Staffe) showing that it was a widespread practice alluded to in French literature (Molière, Flaubert...). In Russia, it may be the result of the lessons in good manners given by middle class French teachers and governesses to their pupils issued from merchant middle-class families.

В русской живописи встечается изображения чаепития из блюдца (у Перова, Кустодиева). Но откуда происходит этот обычай ? Французские учебники по этикету xix в. (Гримо де ля Рениер, баронесса Стаф) сурово осуждают эти маниеры, повидимому весьма распростаненные, и которых отражает литература (от Молиера до Флобера). В России, этот обычай вероятно распространился под влиянием французских учителей и гувернанток скромного происхождения на купнческих детей тогоже сословия.


NIKOLAEVA Tat’jana Mixajlovna
Institut d’études slaves de l’Académie des sciences de Russie

RES 83/1-2

Взятие редута : Мериме и Лермонтов

В русском лермонтоведении принято было считать, что стихотворение Лермонтова « Бородино » (1837) было переработкой его раннего стихотворения « Поле Бородина » (1830). Однако анализ текстов обоих стихотворений Лермонтова и сравнение « Бородино » с очерком Проспера Мериме l’Enlèvement de la redoute, проведенный автором статьи, показал, что текст « Бородино » гораздо ближе к тексту П. Мериме по текстуальным показателям, чем к раннему стихотворению Лермонтова.
Т. Николаева предполагает, что Лермонтов ознакомился в период с 1830 по 1837 год с новеллой Проспера Мериме.

How The Redoubt Was Taken by Mérimée and Lermontov

It was accepted among Russian critics to consider Lermontov’s poem Borodino (1837) as a later remaking of his earlier poem The field of Borodino ( 1830). But in her analysis of these two Russian poems written by Lermontov, T. Nikolaeva demonstrates that Borodino is unquestionably much closer to L’Enlèvement de la redoute by Mérimée. The author’s hypothesis rests on the idea that Mixail Lermontov could have read L’Enlèvement de la redoute between 1830 and 1837.


ROLET Serge
Université Charles de Gaulle – Lille 3

RES 83/1-2

À propos de la « traduction des cultures »

Contre les thèses multiculturalistes, qui conçoivent la culture comme pureté, l’idée selon laquelle les cultures se traduisent fait de la diversité un caractère constitutif de la culture, et non simplement l’un de ses accidents.
Malheureusement, l’idée de « traduction des cultures » n’est pas claire. Elle résiste difficilement à sa confrontation à l’opposition langue-parole et à la dualité saussurienne du signe.

On “translating cultures”

Contrary to the ideas of the multiculturalists, for whom culture is synonymous with purity, the idea that one can translate from one culture to another turns diversity into a quintessential element of culture, rather than one of its incidental features. Unfortunately, the concept of ‘translating cultures’ is not very clear. It does not stand up very well, either to the langue-parole opposition, or to the Saussurian duality of the sign.


TROUBETZKOY Laure
Université Paris-Sorbonne

RES 83/1-2

Le retour de Cagliostro  : trois avatars de l’aventurier italien dans la littérature russe du début du XXe siècle

L’article se propose d’examiner la place du personnage de Cagliostro dans la littérature russe, en mettant l’accent sur trois œuvres parues en l’espace de quelques années  : la Vie merveilleuse de Joseph Balsamo, comte de Cagliostro de Mixail Kuzmin (1919), le Comte de Cagliostro d’Aleksej Tolstoj (1922) et le Comte de Cagliostro d’Ivan Lukaš (1925). Ces trois récits originaux sont analysés et replacés dans un contexte plus large, qui va de la pièce de Catherine II le Trompeur à la littérature de masse actuelle et aux médias modernes.

The Return of Cagliostro : Three New Figures of the Italian Adventurer in Russian Literature of the Beginning of the 20th Century

The aim of this paper is to examine the place of the character of Cagliostro in Russian literature, focusing on three works published within a few years : The wonderful life of Joseph Balsamo, Count Cagliostro by Mixail Kuzmin (1919), Count Cagliostro by Aleksej Tolstoj (1922) and Count Cagliostro by Ivan Lukaš (1925). These three original stories are analyzed and placed in a broader context starting whith Catherine II’s play The Deceiver and ending with contemporary literature and mass media.

Возвращение Калиостро : три ипостаси итальянского авантюриста в русской литературе начала XX века

В статье предлагается рассмотреть место Калиостро в русской литературе, сосредоточив внимание на трех произведениях, которые вышли в свет в течение нескольких лет : Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро Михаила Кузмина, (1919), Граф Калиостро Алексея Толстого (1922) и Граф Калиостро Ивана Лукаша (1925). При анализе повестей привлекается и более широкий контекст, от пьесы Екатерины II Обманщик до современной массовой литературы и масс-медиа.