Partenaires

Sorbonne Paris IV CNRS


Rechercher

Sur ce site

Sur le Web du CNRS


Accueil du site

Résumés RES 83 - Fascicule 2-3

Autour de Nicolas Karamzine
N. Karamzin in context


BAUDIN Rodolphe
Université de Strasbourg

RES 83/1-2

Karamzin as Art Critic : Painting in Letters of a Russian Traveler

The present paper focuses on Karamzin’s opinions on painting as expressed in Letters of a Russian Traveler. If the ‘Russian Traveler’ does visit several famous painting collections, such as the Dresden Gemäldegallerie, the Basel Faeshe Cabinet and Boydell’s Shakespeare Gallery in London, he seems quite indifferent to the paintings he sees and does not hide this feeling from his readers, sometimes in a provocative way. This lack of interest is also reflected by Karamzin’s indifference to the latest trends in contemporary French painting, mainly to Neo-classicism, which the writer may have rejected for its alleged ties with the ongoing Revolution. Karamzin’s general indifference towards painting knows only one exception : the paintings of Henry Fuseli, which the traveler very much admires in the Boydell Shakespeare Gallery. This sudden interest for a painter who remained largely underestimated in his lifetime shows Karamzin’s bold taste and his aesthetical evolution from Sentimentalism towards Romanticism. It also allows the writer to set up the rise of the traveler’s aesthetic sense, which confirms Letters of a Russian Traveler’s belonging to the bildungsroman genre.

Карамзин — художественный критик : живопись в Письмах русского путешественника

Данная работа посвящена изучению высказываний Карамзина о живописи в Письмах русского путешественника. Несмотря на то, что он посещает несколь­ко коллекций картин, от дрезденской Gemäldegallerie до кабинета Феша в Базеле и Шекспировской галереи в Лондоне, путешественник не скрывает от читателя скуку, которую вызывает в нем созерцание полотен. Отсутствие интереса к живописи со стороны писателя проявляется и в его равнодушии к последним течениям во французском искусстве, в том числе к неоклассицизму, который, видимо, отвергается Карамзиным из-за его идейных связей с революцией. В общем безразличии путешественника к живописи есть, однако, одно исключение : Карамзина пленили работы Фюсли в Шекспировской галерее. Интерес русского путешественника к Фюсли представляет собой крайне значимое явление, свидетельствующее как о смелых вкусах писателя (ведь работы Фюсли среди современников ценили только знатоки), так и о его эволюции от эстетики сентиментализма к эстетике предромантизма. Изображение зарождающегося интереса путешественника к живописи после знакомства с работами Фюсли также потверждает принадлежность Писем русского путешественника к жанру bildungsreise, главной задачей которого является описание нравственной, интеллектуальной и эстетической эволюции человека.


Catherine DEPRETTO
Université Paris-Sorbonne

RES 83/1-2

Puškin, Karamzin et Boris Godunov

L’article réexamine la question des rapports entre les tomes X et XI de l’Histoire de l’État russe (1824) de Karamzin et Boris Godounov (1825 ; 1830) de Puškin. Si la dette du poète à l’égard de l’historiographe est incontestable aussi bien sur le plan de l’information historique que sur celui de l’écriture, la nature exacte du lien qui unit les deux œuvres est plus difficile à établir. Suivant sur le fond la présentation du Temps des troubles, donnée par Karamzin et reprenant la thèse de la responsabilité de Boris dans l’assassinat de Dimitrij, Puškin s’autorise un certain nombre de libertés et, sur deux points majeurs au moins, s’écarte de son modèle : le personnage de Dimitrij dont il fait une sorte de héros romantique, son ancêtre Gavrila Puškin qu’il gratifie d’un poids historique bien supérieur à la réalité. Si ces différences s’expliquent en partie par des divergences de conception, elles mettent surtout en valeur la spécificité de la création littéraire qui n’est pas réductible à sa source (genèse), si importante soit-elle.

Puškin, Karamzin and Boris Godunov

This article revisits the question of the relationship between Karamzin’s History of the Russian State (X and XI volumes, 1824) and Pushkin’s Boris Godunov (1825 ; 1830). The debt of the poet to the historian is significant on both historical and literary levels and has already been carefully analyzed, but the exact nature of the link between the two works is more difficult to define. Pushkin repeats Karamzin’s presentation of the Time of Troubles and, like Karamzin, emphasizes the Tsar’s responsibility in Dimitri’s murder. But Pushkin does not follow his model on two major points. First, he depicts the False Dimitri as a romantic hero who has some characteristics in common with the French king Henry the Fourth. Secondly, he gives his ancestor Gavrila Pushkin much more historical importance than he had in effect. These differences can be explained for a part by intellectual reasons, but they mainly demonstrate the immanence of literary rules.


GALMICHE Xavier
Université Paris-Sorbonne et CIRCE

RES 83/1-2

Le sentimentalisme dans tous ses états  : l’oubli de la satire dans la critique littéraire sur le xixe siècle (à propos de l’œuvre de Josef Jaroslav Langer)

La parution en 2003 d’un volume consacré au « sentimentalisme russe », réuni par les soins de Jean Breuillard, est l’occasion de revenir sur la définition de cette esthétique caractérisant la période initiée vers 1800. La critique des œuvres du sentimentalisme russe et plus généralement d’Europe centrale et orientale, si elle rend bien compte du goût pour les valeurs philosophiques et morales, et pour la dynamique même du sentiment, en estompe bizarrement la dimension humoristique (style comique, narquois, facétieux, parodique, satirique, etc.). Cet article envisage les raisons de cet étrange oubli du comique, en prenant le parti de l’examiner dans l’œuvre d’un seul auteur, le Tchèque Josef Jaroslav Langer (1806-1846). Il met en question l’identification, proposée par un article récemment paru (Milan V. Dimić, « Romantic Irony and the Southern Slavs » in Romantic irony, éd. Frederick Garber, Paris, Didier  ; Budapest, Akadémiai Kiadó, 2010), du style « sternien », propre à la génération sentimentaliste, dont Langer est l’un des représentants en Europe centrale, avec « l’ironie romantique », et rappelle la persistance des procédés du style héroï-comique.

The Various Facets of Sentimentalism : Why Has Literary Criticism on the 19th Century Forgotten Satire ? (Through the Study of Josef Jaroslav Langer’s Works))

The publication in 2003 of a collection of essays on Russian Sentimentalism under Jean Breuillard’s supervision gave the opportunity to come back to the definition of the aesthetics of the period from around 1800 onward. Literary theory on sentimentalism in Russian and, more broadly, Central and Eastern European literatures, addressed its philosophical and moral values, as well as the dynamics of the sentiment itself, but oddly enough, it has failed to highlight its humorous dimension (comic, mock, facetious, parodic, satiristic styles). This article aims at apprehending the reasons why humor came to be so strangely neglected through the study of the work of an only author, Czech writer Josef Jaroslav Langer (1806-1846). Contending the continuity of earlier heroicomic devices, it thus questions the identification, suggested by a lately published article (Milan V. Dimić, « Romantic Irony and the Southern Slavs« , in Romantic irony, ed. Frederick Garber, Paris, Didier – Budapest, Akadémiai Kiadó, 2010), between the style ‘à la Sterne’ peculiar to the sentimentalist generation, which Langer typifies in Central Europe, and ‘romantic irony’.

Svazek o « ruském sentimentalismu », vydaný Jeanem Breuillardem roku 2003 je příležitostí znovu charakterizovat tuto estetiku, která vznikala kolem roku 1830. Odborná literatura zabývající se sentimentalistickými díly z Ruska i ze střední a východni Evropy sice zaznamenává zájem těchto děl o filozofické a morální hodnoty, jejich výrazný citový náboj, ale zároveň ponechává stranou jejich humoristický rozměr (komičnost, šprým, parodie, satira). Předlozená stať se snaží analyzovat důvody tohoto až překvapivého opomíjení komična. Jako příklad je zde uvedeno dílo jediného autora, Čecha Jaroslava Langra (1806-1846). Vyslovuje pochybnosti k názoru, že by « sternovský » styl sentimentalistické generace, jehož je Langer ve středni Evropě názorným příkladem, mohl být ztotožňován s pojmem « romantické ironie », jak nedávno navrhl Milan Dimić ve své studii « Romantic Irony and the Southern Slavs » (in Romantic Irony, ed. Frederick Garber, Paris, Didier ; Budapest, Akadémiai Kiadó, 2010).


GONNEAU Pierre
Université Paris-Sorbonne

Cet article se propose de faire parler entre elles la préface de l’Histoire de l’État russe de Karamzin (1815) et la première Lettre philosophique de Čaadaev (1829), dans leurs versions russe et française. Il tente de montrer que les thèses pessimistes de Čaadaev, écrites après l’insurrection manquée des Décembristes, sont formulées en grande partie comme une réponse au tableau idyllique que Karamzin peignait au lendemain de la victoire d’Alexandre Ier sur Napoléon. Les thèmes sur lesquels les deux auteurs se répondent sont : la contribution de la Russie à la civilisation, les hauts faits et les grands hommes de l’histoire russe, la périodisation de l’histoire russe et la notion de progrès, la patrie et la religion.

A Reply to Karamzin… : Čaadaev’s First Philosophical Letter as a Reply to the Foreword to the The History of the Russian State

This articles establishes a dialogue between the foreword to the History of the Russian State by N. Karamzin (1815) and P. Čaadaev’s first Philosophical Letter (1829), in their Russian and French versions. It tries to show that Čaadaev’s pessimistic thesis, written after the failed Decembrist insurrection, is mostly formulated as a reply to the idyllic painting made by Karamzin at the time of Alexander I’s victory against Napoleon. The questions debated by the two authors are : Russia’s contribution to civilization, feats and great men of Russian History, periodization of Russian history in regard to the idea of Progress, Homeland and Religion.


КАФАНОВА О. Б.
Université d’État des communications navales, Saint-Pétersbourg

RES 83/1-2

The French Discourse in the Structure of N. M. Karamzin’s Journals

The article dwells on the elements of French discourse contained in the periodicals by N.M. Karamzin. The journals he founded and published were the best for their time, as Karamzin has successfully used the experience of European journals, primarily the French ones. In The Moscow Journal (1791–1792) and Vestnik Evropy (The Messenger of Europe) (1802–1803) the French matter was represented by belles-lettres, literary criticism, philosophical and political essays on the one hand and by structural elements borrowed from the most popular French newspapers and journals of that time on the other hand. In his Aglaia (1794–1795) and Pantheon of Foreign Literature (three volumes, 1798) Karamzin published his own translations of the best kind of exemplary French literary works of various genres.
In The Moscow Journal Karamzin managed to integrate French, English and German discourse to provide the foundation for philosophy, aesthetics and poetics of sentimentalism, while Vestnik Evropy, where the current affairs taking place in France were ventilated, served as a polemical context necessary to clear out the historical situation in Europe. Generally speaking, the French models had an impact on the structure of the journals as well as on the genres of sentimental novel, theatrical reviews, vocabulary and phraseology of N. M. Karamzin.

Французский дискурс в структуре журналов Н. М. Карамзина

В статье рассматриваются журналы Н. М. Карамзина с точки зрения репрезентации в них французского дискурса. Карамзину удалось создать лучшие для своего времени периодические издания за счет умелого использования в них опыта европейских и в первую очередь французских журналистов. В Московском журнале (1791-1792) и Вестнике Европы (1802-1803) французские материалы представлены как беллетристическими, критическими, философскими и политическими произведениями, так и элементами структуры, позаимствованными из наиболее популярных журналов и газет Франции этого периода. В Аглае (1794-1795) и в трехтомном Пантеоне иностранной словесности (1798) Карамзин репрезентировал в собственных переводах лучшие, своего рода образцовые французские сочинения в разных жанрах.
Если в Московском журнале Карамзин организует органичное взаимодействие французского, английского и немецкого дискурсов ради обоснования философии, эстетики и поэтики сентиментализма, то в Вестнике Европы обсуждение дел во Франции задает полемический контекст, необходимый для выяснения исторической ситуации в Европе. В целом французские модели ощутимы как в структурировании самих журналов, так и в становлении жанров сентименталистской повести, театральной рецензии и выработке лексики и фразеологии Карамзина